Счастливый человек из «ямы»

Мария Давыдкова - первая скрипка в симфоническом оркестре Музыкального театра. Именно ей перед каждым выступлением пожимает руку дирижер, и по этому рукопожатию она может понять, какой сегодня настрой у маэстро. Себя Мария считает свободным и счастливым человеком. Ее любимое слово - «волшебство».

Мария Давыдкова: «Я очень люблю театр. Это же сказка, там волшебство на каждом шагу». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

Мария — человек неспокойный, она постоянно что-то изучает и что-то пробует. Параллельно с работой в театре она прошла курсы по налаживанию сна у младенцев и стала сертифицированным специалистом по этой части, окончила курсы по психологии взаимоотношений, а сейчас обучается парикмахерскому делу. О профессии и о жизни Мария Давыдкова рассказывает весело.

— Первых скрипок всего две в Карелии. Как вы относитесь к уникальности своего положения?

— С одной стороны, быть первой скрипкой — это колоссальное удовольствие, ты исполняешь соло. Это определенная власть: где-то административная, по большей части — художественная, музыкальная. В моменте ты принимаешь решения, ведешь за собой группу. От тебя может зависеть многое, соответственно, это — огромная ответственность. Я стараюсь на репетиции выкладываться так, чтобы отрепетировать свое состояние на спектакле. Иногда случаются нештатные ситуации, и тогда нужно иметь холодный нос, чтобы понимать, что происходит. Немного в паука играть — держать все под контролем. Это не всегда удается, но у меня есть надежная опора — дирижер. Мне очень радостно, что у нас главный дирижер — Михаил Александрович Синькевич. Я от него услышала это волшебное слово «доверие». Это то, что нас в таких ситуациях спасает. Иногда потеряешься так, что все, спасите-помогите, готов как жучок лечь кверху лапками. И тут спасает только тотальное доверие, смирение со своими внутренними ощущениями. Нужно побороть свои страхи, панику, и тогда вместе в этим тотальным доверием можно свернуть горы. И это волшебство.

Мария Давыдкова: «Меня спасает доверие». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

— Так и записано у вас в трудовой книжке: первая скрипка?

— В трудовой книжке записано: артист оркестра. Мы, артисты оркестра, незримы. Сидим в яме. Нас почти не видно, и многим кажется, что мы не так важны. Для меня статусность не имеет большого значения. Важно, чтобы моя работа была эффективной. Чтобы зритель, приходя на спектакль, получал удовольствие и в некотором смысле катарсис.
Если говорить по пунктам, какие у меня обязанности, то это настроить оркестр перед выступлением, знать свою партию на 200%. В мои обязанности входит знать партитуру — иначе я не смогу принимать решения. Если балет, то я должна хоть примерно знать, что происходит на сцене.
Я всегда ратую за то, чтобы решения принимались осознанно. Интуиция — это здорово, иногда нужно чувствовать копчиком, что происходит. Струнники из оркестровой ямы еще частично видят сцену, а что творится у духовиков, даже мне сложно понять, ведь им не видно ничего. И чаще всего даже не слышно. Это магия. Они должны чувствовать друг друга. Это сложно. Это большой умственный и эмоциональный труд. И это дает синергию, которая отражается на качестве исполнения и на том ощущении, которое ловит зритель. Это совершенно не передаваемые чувства. Оно очень сильно теряется в записи.

Мария Давыдкова: «Струнники из оркестровой ямы еще частично видят сцену, а что творится у духовиков, понять сложно, ведь им не видно ничего». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

— Получается, что вы не видели из зала ни одного спектакля Музыкального театра с живым звуком?

— Видела! Иногда случаются волшебные моменты, когда я могу либо замениться, либо у нас сокращенный состав, и я могу себе позволить сесть в зал. И у меня был шанс смотреть из зала, когда я ждала детей и не могла работать. Я ходила и смотрела.

— Почему оркестры обычно не сразу принимают дирижера?

— Есть доля правды в том, что оркестр испытывает осторожность и агрессию к новому дирижеру. Это логично. Человек, который выходит за дирижерский пульт, имеет власть, он в какой-то мере навязывает музыкантам свое видение и концепцию. У нас коллектив не очень большой — 50-55 человек, но есть коллективы под сотню, и каждый из этой сотни — индивидуальность, с амбициями, с характером, ранимый, у него свои мысли и свое видение музыки, а он должен не просто смириться и пойти на поводу у дирижера, но полностью принять его идею. Это вызывает и сопротивление, и агрессию, и раздражение. Бывает очень тяжело эмоционально, когда ты не согласен, и внутри тебя играет другая музыка.

Мария Давыдкова: «Внутри тебя может играть другая музыка». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

Это как в отношениях между мужчиной и женщиной. Женщина не будет доверять мужчине, пока не прошло время, и они вместе не пережили трудности. Иногда дирижеру приходится пережить конфликт с коллективом для того, чтобы разрушить отстранение. Иногда конфликты ломают дирижера, и он уходит. А если все хорошо, то после конфликта появляется доверие и устанавливается контакт, который дает большую перспективу и ощущение кайфа от работы.
Меня как-то спросили, какая мне нужна мотивация, когда работа трудная, работать тяжело. Я сначала задумалась и начала придумывать, какие действия я совершаю, а потом поняла, что я ищу ответ там, где его нет. Мне не нужна мотивация. У меня нет ее. Какая вам нужна мотивация, чтобы есть вашу вкусную любимую еду? Сам процесс доставляет колоссальное удовольствие. Вы находитесь там, где вам приятно и хорошо. Иногда процесс выходит очень трудным и после спектакля нет сил встать и пойти домой. Сидишь в яме и думаешь: слава богу, всё закончилось. Руки не поднимаются, в голове гудит, сознание так утомлено, что ни слова сказать, ни эмоцию испытать — тотальное утомление. Но даже в этом состоянии ты понимаешь: а спектакль-то был классный!
Я считаю, что я самый счастливый человек на свете. Я не хожу на работу работать. Я хожу туда получать удовольствие.

Мария Давыдкова: «Я не хожу на работу работать. Я хожу туда получать удовольствие». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

— В детстве вас принуждали заниматься музыкой или вы сами выбрали скрипку и музыкальную школу?

— У меня история немного необычная, потому что мои родители — скрипачи, преподаватели консерватории. Мой старший брат тоже скрипач. Когда я родилась, вокруг меня были бесконечные занятия, концерты, ноты, миллион скрипок вокруг. В полтора года я потребовала себе инструмент в доступ. Мне укладывали скрипку на стол, давали смычок, и я яростно ее перепиливала. Говорят, это приносило мне определенное удовольствие. Не уверена, что и окружающим тоже, но постепенно со мной стали заниматься. Пришлось найти даже не маленькую, а крошечную скрипку. Самый популярный маленький размер скрипки — одна восьмая, а мне нашли одну шестнадцатую. Вроде существует еще одна тридцать вторая, она выглядит как игрушечная, но на ней есть струны колки, мостик — всё, как полагается.
У нас дома было пианино, разумеется. И старший брат занимался в ДМШ и на пианино тоже. Туда и я прислонилась, разумеется. У меня было две специальности: фортепиано и скрипка. Мне нравилось музицировать, но меня сильно обижало, что мои преподавательница по фортепиано не давала мне играть красивых песенок. Она воспитывала мой вкус и давала то, что мне не нравилось. Я приходила домой из музыкальной школы, швыряла в угол свои вещи, садилась за пианино и назло, из вредности, переигрывала все (!) ноктюрны Шопена. Принести эти произведения на урок было нельзя. Я не понимаю, почему. Но тогда я научилась получать удовольствие от процесса.

Мария Давыдкова: «Я швыряла в угол свои вещи, садилась за пианино и назло переигрывала все ноктюрны Шопена». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

То же самое касается и скрипки, Слава богу, родители не запрещали мне играть красивую музыку. Слава богу, у нас дома была огромная нотная библиотека. Я переиграла все, что можно было достать. Мне нравился процесс открывания нового. В этом есть минус. Мне до сих пор сложно сосредоточиться на чем-то одном. Когда я уехала учиться в консерваторию, мне было сложно находиться в рамках учебного процесса с их сроками, списками, которые нужно сдать, оценочной системой. Нужно было вписываться в рамки, а мне всегда было это очень тяжело. Моя преподавательница по специальности пыталась со мной ругаться, потому что я редко приходила на специальность. Но потом мы нашли с ней общий язык, и она поняла, что мне нужна свобода. Парадоксальный момент, но это сработало, Она отпустила, дала мне волю, и, когда я была готова прийти к ней, я приходила, и она занималась со мной. Я не ходила к ней, как полагается, два раза в неделю, но наша система была эффективной. Я могла задавать ей более тонкие вопросы какие-то.

— Любите учиться?

— Я кайфую от процесса обучения. Я всегда какие-нибудь курсы прохожу, всегда что-то читаю, получаю новые навыки. Мне нравится процесс учебы, нравится с преподавателем «душно» всё выяснять по миллиметру, с пинцетом. Всегда интересно в самую суть заглянуть.

Мария Давыдкова: «Я кайфую от процесса обучения». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

— Где, чему и как вы учитесь сейчас?

— Когда у меня родилась старшая дочь, она, видимо, характером пошла в меня, потому что с самого младенчества задавала мне жару. Было много проблем, связанных со сном. Я стала выяснять, что надо сделать, чтобы эти младенцы, наконец, спали. Сначала я обратилась к консультанту по сну, чтобы мне просто помогли, а в итоге окончила курсы и получила сертификат. Стала сертифицированным консультантом по детскому сну. Потом я закончила несколько курсов, связанных с психологией взаимоотношений, проходила курсы по нутрициологии. Из актуального: я озадачилась получением навыков парикмахерского искусства. Сын у меня консервативный молодой человек, чувствительный и эмоциональный, и сколько бы я не пробовала отвести его в парикмахерскую, заканчивалось все грандиозно и не очень положительно. Это был большой стресс и для него, и для меня, и для мастера. Поэтому я решила осваивать это дело самостоятельно.
И еще я очень люблю спорт. Обожаю играть в волейбол (надеюсь, никто не узнает, что я скрипачка). Очень люблю этот вид спорта с подросткового возраста, фанатею бесконечно. И спортивное плавание. Я считаю, что спортивное плавание — это лучший вид спорта, который изобрели на планете Земля.

Мария Давыдкова: «Сейчас я осваиваю парикмахерское искусство». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

— Как ваши дети стали актерами Музыкального театра?

— Я привела их как мама, не с кем было оставить. Они были под присмотром коллег. Когда сыну было два года, а дочери пять лет, они уже научились себя вести, стабильно ходили со мной на работу. Я могла им доверить даже посмотреть спектакль из ложи. У них появились любимые спектакли.
Потом у нас случился кастинг на роль сына Чио-Чио-сан Долоре в спектакле «Мадам Баттерфляй». Мы не участвовали — сын был маленький, а у дочери были длинные волосы, не тронутые с момента рождения. Я понимала, что она вряд ли пойдет на то, чтобы их остричь. Отобрали другого мальчика. Там несложная партия, но нужно долго терпеть: минут 20 сидеть за домиком, прятаться во время спектакля. Малышам это трудно. Видимо, выбранный ребенок не проявил должного терпения, и в последний момент они отказались от участия в спектакле. Получилась форс-мажорная ситуация: послезавтра спектакль, а актера нет. Предложили взять мою Алису. Она сообразительная, быстро научится. Она согласилась. И тут для меня была неожиданность — она сказала: пойдем стричься, я же не мальчик! Я сейчас вспомнила — у меня даже глаза на мокром месте. Какое сознание у ребенка! Кстати, это ее фотография на рекламных буклетах и афише «Мадам Баттерфляй». Она уже не играет эту роль, ее играет мой сын, но до сих пор сохранилась эта стрижка. Она тогда очень хорошо себя показала, быстро вникла в суть задачи, выучила спектакль.

Мария Давыдкова: «Дочь сказала: пойдем стричься, я же не мальчик!». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

— Где еще играют ваши дети?

— В опере «Руслан и Людмила» они играют детей Руслана и Людмилы. Один раз на гастролях в Оренбурге Алиса играла в балете «Дон Кихот».

— Тоже будут скрипачами?

— Ни в коем случае! На самом деле, всё не так категорично. Я не из тех, кто «не буду учить музыке детей потому что». Я даю себе отчет, что у детей есть разные склонности и способности. Если бы мои дети продемонстрировали фантастические данные, связанные с музыкой, я, разумеется, не стала бы им мешать. Но насаждать интерес мне кажется пустыми тратами времени и энергии. Я лучше сейчас поищу в них то, к чему они будут испытывать такую же любовь, как я к скрипке. В дочери я это уже увидела. Она проявляет серьезные способности к рисованию. Вообще к художественному видению и взгляду. Ее рисунки осознанные, она видит перспективу, может часами смешивать цвета и находиться в поиске чего-то интересного. У сына пока не нашла, пока ищу.

Мария Давыдкова: «Насаждать интерес к чему-либо мне кажется пустыми тратами времени и энергии». Фото: «Республика»/Михаил Никитин

— Расскажите о своей мечте.

— Я очень люблю цветы, вообще растительность. У меня дома джунгли, растения ставить некуда, они размножаются. Очень люблю работать с землей. Одна из мечт — иметь собственный дом с участком. Не знаю, насколько это реализуемо. Потом мне очень хотелось бы увидеть успех своих детей. Хотелось бы, чтобы они нашли любимое дело, ту стезю, в которой они могут оставить вмятину во вселенной. Чтобы для них жизнь была не рутинным перемещением из одной точки в другую, а имела настоящий смысл и приносила им радость. Еще одна маленькая бытовая мечта у меня есть. Я очень люблю природу, мой отец — рыбак. Я очень много времени в детстве проводила на природе, в дикой природе, с палаткой на берегу озера. Мечтаю сходить в поход со своими детьми. Надеюсь, что в ближайшее лето мы сходим в поход, и это будет наше маленькое приключение.


«Персона» — мультимедийный авторский проект журналиста Анны Гриневич и фотографа Михаила Никитина. Это возможность поговорить с человеком об идеях, которые могли бы изменить жизнь, о миропорядке и ощущениях от него. Возможно, эти разговоры помогут и нам что-то прояснить в картине мира. Все портреты героев снимаются на пленку, являясь не иллюстрацией к тексту, а самостоятельной частью истории.