Жизнь и «Марсий»

Художник Наталья Егорова рассказывает о том, как она вместе с учеными и технологами изобрела бионическую структуру «Марсий» (это фантастика!), об эффекте мурашек — пилоэрекции и даже о «Черном квадрате» Малевича и спорах вокруг него.

Наталья Егорова: "Я читала научные исследования на английском языке просто как художественную литературу, это было очень интересно ". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: «Я читала научные исследования на английском языке просто как художественную литературу, это было очень интересно «. Фото: «Республика» / Михаил Никитин

Наталья Егорова — человек из будущего. Кажется, что к сегодняшнему моменту ее не привязывает ничего из того, что устоялось или приземлилось. Она известный современный художник, график, ее выставляют в «Манеже» и на других крутых площадках. Сейчас ее интерес связан с Art and Science, пространством для творчества на границе искусства, науки и технологии. Четвертый год она и ее единомышленники создают «Марсий» — живую модель вокального органа птицы, способного к полифонии. Возможно, скоро в мире станет на одно чудо больше.


Наталья Егорова — медиахудожник, график. Участник многих международных проектов. Лауреат фестивалей современного искусства. Экспериментатор. Работает в разных техниках, включая тиражную графику, видео-арт, мультимедиа-арт, инсталляции. Проводник Art and Science в Петрозаводске.


— Что представляет собой ваш проект «Марсий»?

— «Марсий» — это бионическая структура, которая сама развивается в акустическом контакте с окружением. Название древнегреческое, точнее фригийское. Марсием звали сатира, который прекрасно играл на флейте. Двойная флейта, авлос, состоит из двух полых трубочек и уникальна тем, что создает два разных звука одновременно. Получается полифония. И нам показалось, что древние мастера, конструируя авлос, вероятно, понимали, как устроен вокальный орган птиц. Потому что вокальный орган любой птицы также состоит из двух полых трубочек, которые соединяются потом, как и у человека, в трахею. Но у человека всего пара голосовых связок, которые находятся наверху трахеи, у птиц же все устроено более сложно. И вот мы решили реконструировать этот орган птицы, но в другой среде и в другом масштабе, и назвали его «Марсий».

Наталья Егорова: "Горло стервятника и звуки самой древней флейты привели меня к вопросу о том, каким образом устроен вокальный орган птиц". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: «Горло стервятника и звуки самой древней флейты привели меня к вопросу о том, каким образом устроен вокальный орган птиц». Фото: «Республика» / Михаил Никитин

— Как можно придумать такую идею?

— Идея рождается, как всегда, из множества разных факторов. Например, я была на 12-й выставке современного искусства Documenta, которая проходит в Касселе. Там я видела множество проектов, один из них был про стервятника. По-моему, авторами были Аллора и Кальсадилья. Проекция стервятника в немецком бункере сопровождалась игрой на самой древней из найденных в мире флейт. Она была из кости, эта флейта. Изгибающееся горло птицы и звуки флейты привели меня к вопросу о том, каким образом устроена архитектура этого музыкального инструмента, который находится внутри птицы? И я начала изучать эту конкретную специфику в орнитологии — анатомию вокального органа птиц — сиринкса. Я читала научные исследования на английском языке просто как художественную литературу, это было очень интересно. И вот с этим талмудом прочитанным, вооружившись еще кое-какими знаниями, я пришла к нашим ученым Сергею Симонову и Марии Матанцевой в Академию наук КарНЦ, лаборатория зоологии. Я сказала, что займу у них несколько минут, но в итоге мы работаем вместе более четырех лет, дружим. Мне кажется, что дружить и заниматься общим делом — это какая-то очень правильная коммуникация.

Я была под большим впечатлением, потому что я нашла соратников. Они мне сказали, что да, этот орган хорошо изучен анатомически. Это специфичный орган — в древности определяли вид птиц именно по сиринксу, они разные у каждого вида. Единственное, чего никто не знает, так это того, как птицы генерируют звук в динамике, то есть когда они поют. Для того чтобы посмотреть на это, нужно, чтобы птица уже не жила, а тогда она, понятно, петь не будет.

У нас дружелюбные к животным орнитологи, они не истребляют стайками птиц, как это делают, например, датчане. И вот мы долго ждали, когда у нас появится экземпляр сиринкса птиц. Орнитологи часто бывают в командировках, проводят полевые исследования, и там им встречаются птицы, которые по собственным причинам умерли. Так у нас появился сиринкс вороны, достаточно крупный. Мы сделали микрокомпьютерную томографию в Институте наук о Земле в Санкт-Петербурге. Мы узнали досконально, из чего состоит этот орган, и реконструировали его (в других материалах, конечно).

Мы полностью воссоздали и мышцы, и мембраны, которые поют, и опорные элементы в виде окостеневших хрящей. И, надо сказать, что в первый раз увидев эти элементы и распечатав их на 3D-принтере в другом масштабе, я поняла, что это абсолютно скульптурная форма. Их можно увеличивать и воспроизводить в другом материале, и будут прекрасные абстрактные скульптуры.

Наталья Егорова: "Сейчас мы извлекаем звуки до 900 герц, которые превышают частоту человеческой речи". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: «Сейчас мы извлекаем звуки до 900 герц, которые превышают частоту человеческой речи». Фото: «Республика» / Михаил Никитин

— Из чего состоит ваш сиринкс?

— Там около 30 элементов, только опорных: кольца, полукольца разной формы с точками крепления мышц — можно по костям проследить, где крепятся мышцы и мембраны. Вся эта конструкция приводится в действие мышцами и управляется мозгом птицы. У нас всё построено по аналогии. Есть управляющие элементы — это нейросеть, мы используем сверточную нейросеть, которая подает команды через контроллеры на мышцы, которые могут работать как на воздухе, так и в воде. В воде под давлением они изменяют архитектуру всей этой подвижной конструкции, которая состоит из множества вращающихся элементов, натягивает или ослабляет и по-разному видоизменяет геометрию мембран, и таким образом получается точка генерации звука. На данный момент мы извлекаем звуки до 900 герц, которые превышают частоту человеческой речи. Хотели бы, конечно, достичь и частоты пения птицы, но это невозможно, потому что нет еще таких устройств.

Мы используем очень быстрые устройства, которые запускают быстрые модуляции мышц — 50 миллисекунд, но даже этого не хватает, чтобы генерировать звук, как это делают птицы. У птиц ведь основной диапазон — ультразвук. И, конечно, это какое-то безумие, когда ты видишь маленького воробья и понимаешь, что диаметр его сиринкса всего 2 мм и при этом такой невообразимой громкости звук он может извлекать.

— Почему вы решили заменить воздух на воду, когда конструировали «Марсий»?

— Мы работаем в проекте не только с орнитологами, но и с техническими специалистами. Даниил Бакалин занимается у нас в проекте нейросетями, и он автор технического решения. Роман Кукош занимается электроникой и гидравликой. Изначально мы думали, что придется делать нагнетатель воздуха размером с дом. Потом мы решили заменить среду, увеличивая во много раз вокальный орган, который сам по себе в диаметре, как я уже говорила, 2 или, может, 5 мм (у вороны — 5). Увеличивая его многократно, нужно увеличивать плотность среды, чтобы получалась генерация. Года два у нас не получалось извлечь звук в воде.

Наталья Егорова: "В будущем "Марсий" может стать любым голосом и любым музыкальным инструментом ". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: «В будущем «Марсий» может стать любым голосом и любым музыкальным инструментом». Фото: «Республика» / Михаил Никитин

— Вы пробовали два года?

— Мы вообще не знали, возможно ли это, потому что очень мало существ, которые могут производить звуки в воде. Да, мы знаем, что существует пение китов, но их пение — это определенные щелчки, другая техника. Года два назад у нас получились первые вокализации, а теперь они стали контролируемыми. То есть мы можем, переключая комбинации мышц, генерировать разные устойчивые звуки. И теперь перед нами стоит другая задача — обучение. Мы хотим, чтобы все звуки (антропогенного характера или природные), возникающие вокруг, эта бионическая структура могла повторять. В будущем она может стать любым голосом и любым музыкальным инструментом. До этого еще очень долго, потому что мы знаем, что характеристик у звука очень много: частота, амплитуда, тембр, ритм. Совпадений очень сложно добиться, особенно тембра, но наше исследование, наши разработки позволяют говорить, что, скорее всего, мы этого добьемся.

Нейросеть анализирует спектрограммы звука, который человек говорит нашей бионической структуре, и ответных колебаний «Марсия». Задача нейросети — сделать эти две спектрограммы одинаковыми. Мы надеемся, что в дальнейшем «Марсий» будет распознавать сигналы животных и речи человека. И может стать новым музыкальным инструментом. Новым, потому что это аналоговый способ воспроизведения звука и потому что это робототехническая инсталляция, полностью управляемая программами.

Наталья Егорова: "Художник знает, что некая ошибка может сделать что-то произведением. А когда мы достигаем результатов, это уже не так интересно ". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: «Художник знает, что некая ошибка может сделать что-то произведением. А когда мы достигаем результатов, это уже не так интересно». Фото: «Республика» / Михаил Никитин

— Это все может привести к Нобелевской премии по биологии, наверное!

— Не знаю, с наукой всё сложно. Этот проект находится на пересечении науки, искусства и технологии. Конечно, он не попадает полностью под рамки основательной науки. Как и не попадает под рамки искусства. Чтобы точно попадать в поле science-художника, надо иметь публикацию в научном журнале, как минимум, и выставку в галерее Тейт. А здесь сложно выделить научную часть и художественную. Они вроде бы видны, но все выводы находятся внутри взаимодействия науки, искусства и технологии.

— Что в проекте «Марсий» находится на уровне художественного?

— Можно сказать, что красота движения и красота этого органа, его скульптурная форма будут зачетными для классического искусствоведения. Но для сферы Art and Science нужен другой подход к оценке. Вообще, достаточно сложно найти экспертов в этой области. Это должны быть люди, обладающие комплексным знанием и в науке, и в искусстве, и в технологиях. Также и создателем объектов Art and Science трудно выступать в одиночку, поэтому у нас работает команда. Проект комплексный, очень сложный, здесь нужны коллегиальные решения.

Интересный момент будет, когда «Марсий» начнет генерировать какие-то интересные кусочки и создавать самостоятельные произведения. Пока он учится. Для меня как для художника интереснее всего этот первый момент, момент ошибок. А для наших технологов, для специалиста, который конструирует нейросеть, конечно, интереснее результат. Чтобы звук, который генерирует «Марсий», полностью попадал в звук, который он услышал. Вот в этом и есть тоже отличие художника и технолога. Художник знает, что некая ошибка может сделать что-то произведением. А когда мы достигаем результатов, это уже не так интересно, как этот путь ошибок, когда эта сеть сама пытается генерировать какие-то вокальные кусочки. Она может удлинять и искажать звуки, менять ритм — это очень интересно, вместе с «Марсием» возникает новое средство сообщения.

И, конечно, мы еще рассматриваем «Марсия» как акустическое зеркало. Он слышит всё, что происходит вокруг, и выдает свою реакцию на то, что слышит. В идеале он стремится к тому, чтобы стать зеркалом. Первое акустическое зеркало — это, конечно, птицы-пересмешники, способные имитировать человеческий голос. С орнитологом Сергеем Симоновым мы исследовали, как сорока реагирует на человеческую речь. И мы смогли научить ее нескольким новым словам. «Пароход», например. Это, кстати, была петрозаводская сорока. И в ходе этих исследований мы записали около ста пар подражаний. Также мы знаем, что есть птицы, которые не пародируют звуки человеческой речи, а пародируют друг друга. И делают это очень точно.

Второе акустическое зеркало находится в плоскости культуры, в мифе о сатире Марсии. Известно, что он играл на авлосе и пародировал звуки леса. И мы надеемся, что «Марсий» станет нашим третьим акустическим зеркалом, которое использует технологии, нейросеть и робототехнику для того, чтобы осваивать разные акустические ландшафты. Например, под водой «Марсий», возможно, будет взаимодействовать с инфразвуками, и мы узнаем нечто новое, например, о том, как может продолжиться эволюция каких-то видов.

Наталья Егорова: " Мурашки нужны только для передачи телесных сообщений друг другу ". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: » Мурашки нужны только для передачи телесных сообщений друг другу «. Фото: «Республика» / Михаил Никитин

— Это похоже на космос: мало что известно и притягательно.

— Все технологии, которые мы не конца понимаем, отдают мистикой, да? «Марсий» для меня — первый и пока единственный проект, который создан на пересечении науки, искусства и технологии. Все остальные мои проекты были, в лучшем случае, навеяны наукой. Я изначально график и занимаюсь офортом и до сих пор, но у меня есть тяга к получению знаний именно научного типа.

— Я знаю про ваш проект «Тело под вопросом», который был выставлен в «Манеже» в Петербурге на выставке «НЕМОСКВА». Это разве не Art and Science?

— Проект вдохновлен наукой, но там не хватает научной части. Это инсталляция, состоящая из трех подвесных трубок. Проще говоря, телевизоры без оболочки, которые демонстрируют процесс пилоэрекции — это научное название мурашек. И в этом проекте я исследую разные факторы появления мурашек: и холод, и страх, и желание, и также мы знаем, что искусство может вызывать мурашки. Здесь же у нас есть колония инфузорий-туфелек, которые сами по себе являются, если приводить их в раздражение, сплошной мурашкой. То есть, все их тело покрывается мурашками. Мурашки — это рудиментарный рефлекс, на самом деле. Нам он нужен только для передачи телесных сообщений друг другу.

Наталья Егорова: " Я думаю, что технологии мало оставят человеку ". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: » Я думаю, что технологии мало оставят человеку «. Фото: «Республика» / Михаил Никитин

— Проекты Art and Science демонстрируют, что человек перестает быть мерой всех вещей, что в этой сфере можно обойтись и без творца-человека. Это так?

— Я согласна с этой точкой зрения, потому что возникают новые формы, новые отношения. И во взаимодействие разных видов необязательно даже включать человека. Наверное, как-то широко трактовать дальше не могу, потому что я не теоретик.

С точки зрения искусства есть некоторые вопросы к тому, есть ли искусство без человека и может ли произведение быть создано само по себе, без участия человека? Ну, конечно, может. Мы знаем некоторые проекты, которые работают с использованием нейросетей, и они создают собственные визуальные образы, минуя человека. Говорят, что для высоких технологий последний бастион — это как раз область искусства. Например, скульптор при работе с камнем знает, какие сделать заострения и подчеркнуть форму в одном материале или в другом. Считается, что никакая искусственная нейросеть не сможет заменить вот этих познаний работы с формой. Это утверждение мне кажется достаточно сомнительным. Если правильно сформулировать задачу нейросети, загрузить информацию, задать структуру камня и вложить еще опыт при конструировании, то, мне кажется, вполне возможно получать художественные произведения. Вот и «Марсий» когда-нибудь сможет исполнять самостоятельно некоторые вокальные кусочки. В будущем смогут оценить, насколько они интересными будут с точки зрения вокального искусства. Я думаю, что технологии мало оставят человеку.

Наталья Егорова: " Следующий будет связан с идеями Циолковского о космических оранжереях". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: » Следующий будет связан с идеями Циолковского о космических оранжереях». Фото: «Республика» / Михаил Никитин

— Вы себя хорошо чувствуете в этой новой стихии?

— Я себя достаточно комфортно ощущаю, не знаю почему. Мне безумно интересны коммуникации с ребятами, с которыми я работаю. И те массивы знаний, которые каждый раз открываются при каждом новой исследовании. И механизмы, и то, что несут технологии — как они срабатывают или не срабатывают. И задачи, которые бывают абсолютно нерешаемые и вдруг находится какое-то решение, которое выводит все на другой уровень. Я себя комфортно во всем этом чувствую, и у меня голова занята вот такими проектами. Следующий проект тоже будет Art and Science. Он будет связан с космическими технологиями, а именно с идеями Циолковского о космических оранжереях.

— Вы говорите о будущем, а между тем люди до сих пор спорят о том, можно ли считать искусством «Черный квадрат» Малевича!

— Да, многие говорят, что и сами могут такой квадрат нарисовать прямо сейчас. 100 лет назад «Черный квадрат» стал Словом, неким заключительным этапом всех размышлений и всех творческих исканий автора. Нужно читать труды самого Малевича, там много интересного.

Мне кажется, что про большинство произведений нельзя сказать точно, о чем они. Если бы можно было пересказать словами то, что заложено в визуальном искусстве, то не надо было бы никакого визуального искусства. Многое можно описать словами, но как опишешь ту живописную форму, которая лепится мазками и потом возникает свет на пересечениях, и как он меняет форму. Там большой свод. И надо сказать, что вопросы, которые ведут к «Черному квадрату», лишь подчеркивают то, что это было революционное произведение. Малевич свою задачу выполнил.

Оппозиция «понятное-непонятное» в искусстве — это иллюзия. О чем идет речь в помпейских фресках? Нам кажется, что мы видим знакомые предметы и поэтому можем прочитать эту историю. Что мы понимаем в произведениях Ренессанса? На самом деле, надо серьезно погружаться в историю предмета, потому что там очень много символических сюжетов. И раньше произведение считывалось не так, как мы можем сейчас считать. Чаще всего мы не знаем того визуального языка, на котором люди говорили, и мы не знаем контекста. Сказать, что изображено на помпейских фресках могут люди, которые хорошо погружены в эту тему или свидетели этих фресок. У современного человека возникает только иллюзия того, что он понимает.

Наталья Егорова: "Я полчаса сидела в оцепенении и слушала, как поют рельсы". Фото: "Республика" / Михаил Никитин

Наталья Егорова: «Я полчаса сидела в оцепенении и слушала, как поют рельсы». Фото: «Республика» / Михаил Никитин

Расскажите о своих последних впечатлениях от искусства и жизни.

— Все впечатления, конечно, у меня сводятся к разным научным изысканиям. Если говорить про искусство, про живопись, то для меня непревзойденным остается Ансельм Кифер. Одним из акустических впечатлений последнего времени я могу поделиться. Есть такие моменты, когда при сильной минусовой температуре поют рельсы. И они поют как… хор, иногда выделяется солист. Я помню, когда мы ездили с Сергеем Терентьевым и с Ваней Лисичкиным в поездку в Архангельск, они сказали, что со мной неинтересно, потому что меня не волнует ничто человеческое. Мне интересны только такие вот вещи. Я полчаса сидела в оцепенении и слушала, как поют рельсы. И на перегоне в Мурманск, на одном из них, было слышно. Это очень интересно. Мне кажется, уже должны были появиться какие-то вокальные произведения, созданные с помощью такого инструмента — рельсы.


«Персона» — мультимедийный авторский проект журналиста Анны Гриневич и фотографа Михаила Никитина. Это возможность поговорить с человеком об идеях, которые могли бы изменить жизнь, о миропорядке и ощущениях от него. Возможно, эти разговоры помогут и нам что-то прояснить в картине мира. Все портреты героев снимаются на пленку, являясь не иллюстрацией к тексту, а самостоятельной частью истории.