Такая Женя

Женя Волункова - специалист по объятиям. Не бывает такого, чтобы она обнимала кого-то формально. Для нее в этом процессе заложен смысл обмена энергиями. Свою энергию она раздает часто и помногу, когда делает репортажи о людях, которым тяжело жить. Женя - социальный журналист. Иногда ей и самой бывает тяжело жить, но она рассказывает об этом весело.

Евгения Волункова: "Я готова брать оленей и скакать на них в тундру". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Я готова брать оленей и скакать на них в тундру». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

Что такое социальная журналистика? На что приходится идти репортеру, чтобы в итоге написать хорошую историю про боль и страдание (и не только)? Женя Волункова, наша коллега, журналист столичного портала «Такие дела», подробно рассказала об этом в своей книге «Подтексты. 15 путешествий по российской глубинке в поисках просвета», презентация которой в Петрозаводске прошла в Agriculture club.

В студии «Сампо ТВ 360°» мы разговариваем с Женей, сейчас известным журналистом, колумнистом и блогером, о том, что помогает ей выживать после погружения в чужие отчаяние и беспросвет, помогает ли журналистам (и их котам) психотерапия и что можно сделать для мира в одиночку.

Да, вот еще что: много лет назад Женя Волункова была автором текстов, которые выходили на сайте «Республика» в блоге «Персона». Сейчас появился повод поменять роли.


Авторская (рабочая) версию нашей беседы с Женей Волунковой включает в себя практически весь разговор в студии «Сампо ТВ 360°». Ее можно посмотреть тут.


— На презентации твоей книги «Подтексты» в Agriculture club собравшиеся много хохотали. Интересно, над чем?

— Меня спросили, были ли у вас командировки, после которых остались жуткие воспоминания? Конечно, у меня много таких было, потому что места, по которым я езжу, не всегда приятные. Например, я рассказывала, как я приехала в село Букачача и мне открыли пьяные герои в ночи, и мы не знали, куда деваться и что делать. На самом деле было очень страшно в тот момент. Просто, видимо, я так рассказываю, что всем смешно. Но в целом, конечно, веселого мало.

Евгения Волункова: "Я сама полезу в холодную воду считать норы выхухоли, потому что только так я смогу объяснить читателю процесс". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Я сама полезу в холодную воду считать норы выхухоли, потому что только так я смогу объяснить читателю процесс». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Однажды на Ямале тебе пришлось стоять у магазина в лютый холод, чтобы найти героев для репортажа о чумработницах. На что ты готова пойти, чтобы сделать хороший материал? Не страшно ввязываться во все это?

— Из-за желания сделать так, как я хочу, я готова идти на любые лишения. Сейчас, например, я мечтала написать про работу людей, которые занимаются выхухолью. Про ученых, которые ее подсчитывают и пытаются поймать. Как это сделать классно? Надо с ними идти и смотреть, как они это делают. Просто стоять рядом и смотреть — не вариант (неженка-журналистка приехала с диктофоном и стоит смотрит, как они там ползают в воде), поэтому я купила себе заброды — сапоги по горло — и решила, что я возьму мастер-класс по учету нор и буду вместе с ними ходить.

Я, конечно, не представляла, во что я ввязываюсь. Представь: октябрь, уже ледяные озера, и ты погружаешься в воду по грудь. Даже если на тебе термобелье, всё равно через эту резину оно быстро охлаждается и в тебя проникает холод. Ты ходишь в вязком иле, проваливаешься. Я пару раз зачерпнула воды, это такое ощущение… Но я готова к таким штукам, потому что тогда я могу объяснить читателю, что я поняла на собственном опыте. Случай с Ямалом — показательная история: иногда приезжаешь в поселки, знаешь, какая у тебя тема, но заранее договориться не получается. Где я возьму контакты оленеводов и чумработниц на Ямале? Они все в тундре! Это нужно приехать куда-то, где их можно встретить, и дальше уговаривать. Мне было, конечно, очень страшно, что я еду столько часов, лечу с пересадками, морожусь. Было много труда. Трудно было даже найти одежду, в которой можно было бы туда поехать, людей, которые у себя дома хранят баффины (обувь для использования при низких температурах — прим. ред.) на минус 50. Поэтому я стояла у магазина и думала: черт, если ничего не получится, что я буду делать? Честно говоря, я была готова брать в аренду оленей и скакать на них в тундру.

Понимаешь, люди же все очень доброжелательные. Когда ты издалека приехал и хочешь о них рассказать, кто-то смущается, но кто-то идет навстречу. У меня такого не было, чтобы меня все посылали и ничего не вышло. Я надеюсь на эту доброжелательность, несусь в поле и общаюсь. У магазина я тогда простояла, ну, минут 40, наверное, — долго. А потом появились ребята, которые без вопросов согласились меня взять с собой. Это офигенная, конечно, история. Просто потому, что они так быстро согласились. Такие: да, давай! Дали мне место в этих санках… Было классно. Я не боюсь куда-то внедряться. В этом и есть смысл журналистики, мне кажется. Иначе что, сидеть дома на диванчике и брать интервью по телефону? Ну, такое…

Это тоже, кстати, сложно. У меня сейчас был опыт. Я издала вторую книжку, про женщин Северного Кавказа, по проекту немецкого фонда, который меня попросил написать о них. Мы нашли героинь, я должна была, конечно, ко всем приехать, взять интервью, посидеть с семьей, но пандемия не позволила. Поэтому мы переформатировались на удаленное общение. Было тяжело — я целый год мучилась: как по телефону расспрашивать женщин о сложных ситуациях? Я довольна результатом, но этот опыт я не хотела бы повторять.

— Как называется эта книжка?

— Она называется «13 удивительных женщин Северного Кавказа». Она будет бесплатно распространяться. Я планирую ее в следующий раз привезти в Петрозаводск. Будет повод поговорить про женщин.

Евгения Волункова: "Все время такое чувство: ты сделал свое дело, взял интервью, потом выходишь и живешь свою прекрасную, полную приключений, жизнь". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Всё время такое чувство: ты сделал свое дело, взял интервью, потом выходишь и живешь свою прекрасную, полную приключений, жизнь». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Знаю, что иногда звонить по телефону тяжело. У тебя, наверное, много было таких ситуаций.

— У меня была героиня — одна мама, ее дочка болела муковисцидозом, лежала с кислородной маской дома и не могла без нее вообще разговаривать. Она была подключена к аппарату ИВЛ, который очень громко качает воздух, и там звук на всю квартиру: чух, чух… Очень громкий, как будто пылесос работает. И так живут, спят. Она мне, правда, рассказала, что почти не спит, потому что боится, что дочка задохнется во сне. Очень тяжелые были герои. Мама была совершенно одна, в панике. Ей помогал фонд, сняли квартиру, ждали операцию. И я помню, как эта мама сидит и рассказывает, как она одинока, как не спит, а я не понимаю, как можно в этом горе жить. И спрашиваю ее: есть ли кто-то, кто может ее обнять? Она говорит, что нет, и начинает рыдать. Я ее, конечно, обнимаю… Всё это очень тяжело. Я от них вышла — дышать нечем. Я стояла у подъезда, хватала ртом воздух и даже не могла с места сдвинуться, чтобы куда-то пойти. Знаешь, всё время такое чувство: ты сделал свое дело, взял интервью, потом выходишь и живешь свою прекрасную, полную приключений, жизнь. А люди остаются с душой, которую ты растеребил… Потом она мне иногда писала, рассказывала, как у нее дела. И в какой-то момент я узнала, что девочка умерла, они не дождались операции, и мне нужно было про это написать. Я ходила из угла в угол и не знала, что ей сказать. А мне еще нужно было понять, что случилось. И я понимала, что она будет плакать. Может, она вообще от горя с ума сошла, я же не знаю. Да, она расплакалась. Дальше говорила только я, но она смогла мне объяснить. И я потом еще приезжала к ней, чтобы немного поддержать. Хотя не должна была этого делать — журналист вообще не должен сближаться с героями, это запрет, иначе ты быстро выматываешься. Но бывают случаи, когда ты просто не можешь поступить иначе.

Евгения Волункова: "Если в каждую историю буду погружаться больше, чем журналист, то, наверное, я раньше закончусь". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Если в каждую историю буду погружаться больше, чем журналист, то, наверное, я раньше закончусь». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Ты уже стала разделять активизм и журналистику?

— Я стараюсь, но у меня очень плохо получается. Я постоянно попадаю в ситуации, в которых я веду себя как активист. Иногда мне не сложно. Иногда бывает сложно. Иногда кажется, что не сложно, а потом наваливается куча всего — ответственность и задачи разные. Я долго решала для себя эту дилемму, пытаясь понять, кто я. Пришла к тому, что я человек с глубокой эмпатией. С этим ничего не поделать, но нужно держать в голове мысль про границы, и если я в каждую историю буду погружаться больше, чем журналист, и слишком как человек, то, наверное, я раньше закончусь и не буду уже больше писать статьи. Страшно подумать, где я могу закончить свою жизнь. Поэтому каждый раз, когда мне хочется сделать лишнее действие, я спрашиваю себя, готова ли я к этому, прямо прислушиваюсь к себе: могу ли я сейчас взять на себя сбор денег на какое-то лекарство? Готова ли я ехать куда-то? Обнимать? Обнимать тоже непросто.

Евгения Волункова: "Тут меня накрыло, потому что я представила себе, как человек два года копит 20 тысяч рублей". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Тут меня накрыло, потому что я представила себе, как человек два года копит 20 тысяч рублей». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— В соцсетях ты постоянно рассказываешь о своем соседе, которого опекаешь. Как ты живешь с чувством постоянной ответственности?

— Да плохо живу. Хожу к психотерапевту. Психолог есть, с которым я разговариваю, когда чувствую, что мне нехорошо. Сейчас у меня нет никакой волонтерской нагрузки. Патронаж случайно сложился из общения с соседом. Он сейчас остался один, и ему важно, чтобы кто-то с ним разговаривал. Я за ним слежу немного, боюсь, что мошенники могут прийти к одинокому старику — часто ходят разные. Но для меня это не в тягость, потому что у нас дружба. Он говорит: «Женя, мы с вами друзья». Он иногда придет, принесет мне газету, булочку. Соцработник ему покупает булки, он со мной делится. Я варю суп, ему тоже наливаю. Вот мы так через двери ходим. Это не сложно. Есть вещи, которые приносят удовольствие. Я общаюсь с героями не потому, что это благотворительность, а потому что мне правда приятно услышать, что всё хорошо. А когда ввязываешься во что-то посерьезнее, какие-то действия совершаешь, то тогда сидишь и воешь.

Недавно к нам в фонд пришло короткое письмо от пенсионера из Краснодарского края. Он написал, что у него маленькая пенсия, а ему нужен компьютер, чтобы найти работу. Помогите, пожалуйста. Он успел накопить за два года 20 тысяч рублей. Тут меня, конечно, накрыло, потому что я представила себе, как человек два года копит 20 тысяч рублей. Сначала мы пытались в какие-то профильные фонды это письмо переслать, потому что мы не оказываем адресную помощь, но никто не ответил. Я понимаю, что сейчас в стране есть проблемы посерьезнее: люди умирают в больницах, лекарств нет, у кого-то средств к существованию нет, а тут человек хочет компьютер, чтобы работать. Блажь такая, да? А у меня не выходит из головы. И я понимаю, что у меня очень отзывчивая аудитория в «Фейсбуке», что я могу написать пост и собрать денег. Но также понимаю, что, если собирать деньги, мне придется отчитываться, собирать всё на свою карту, потом мне самой придется этот ноутбук выбирать, договариваться с дядькой, чтобы он не напугался. Я всё взвесила и поняла, что готова потратить три дня жизни на это всё дело. Ты, когда объявляешь такой сбор, понимаешь, что несколько дней у тебя пропадает, а у меня всегда работы выше головы. Но я всё собрала, выбрала компьютер, отправила. А потом получила письмо, что всё хорошо. В этот момент понимаешь, что это здорово. Всё равно нужно дать человеку шанс. Компьютер — это выход в другой мир, доступ к информации. А дальше мое издание решило написать об этом новость, и тут стали сыпаться разные сообщения от журналистов. У меня была неделя общения: кто-то знает программу, по которой его можно устроить на работу, кто-то хочет помочь еще… Представляешь, сидит мужик в Краснодарском крае — и на него сыплется вал звонков. Недели две с перерывами ушло. Я надеюсь, что у него всё будет хорошо, что не зря всё это было.

Евгения Волункова: "Не все еще привыкли, что баба Маня из Ново-Панова может стать полноценным героем журналистского текста". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Не все еще привыкли, что баба Маня из Ново-Панова может стать полноценным героем журналистского текста». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Всегда люди откликаются на твои просьбы кому-то помочь?

— Я очень редко прошу, но часто бывает, что я про кого-то рассказываю, а люди сами говорят: а мы хотим для него что-то сделать. У меня так с соседом было. Я делаю иногда про него какие-то посты. И вдруг мне пишут, что скоро Новый год, можно ему открытку отправить? А шарф связать? А можно письмо написать? Конечно, можно! И он получил к Новому году гору открыток с хорошими словами, ему прислали берет из Германии, шарф, что-то еще. Иногда я прошу, но стараюсь не злоупотреблять этим, чтобы не превращать личный аккаунт в площадку для сбора денег.

— Расскажи, где ты работаешь! Чем занимается издание «Такие дела»?

— Многие думают, что «Такие дела» — это медиа про боль и страдание. У нас даже есть такой слоган: «Не только боль и страдание». Еще мы пишем про классных людей, про активизм и про разное-разное. Сначала в фонде «Нужна помощь» появлялись публикации о том, как фонды помогают кому-то. Таким образом собирались деньги для этих фондов. Потом из этого выросло медиа. Мы первые, наверное, ввели такой жанр «фандрайзинговые истории», когда ты рассказываешь прямо такую полноценную историю про человека, который болеет или еще как-то нуждается в поддержке, и вот есть люди, организации, которые ему помогают. И дальше пишем: смотрите, как классно, вы тоже можете поддерживать людей по всей России. И дается ссылка на сбор конкретному фонду. Потом появились репортажи о жизни в России.

Наша задача — рассказывать о том, как живут обычные люди по всей стране. По всей стране они живут очень по-разному. И есть суперские герои, достойные обложек глянцевых журналов. Кстати, хочу сказать, что последние несколько лет глянец активно подключается к социальной журналистике. И на обложках появляются люди на инвалидных колясках — это очень круто. И мы много лет уже двигаем эту социальную повестку, делаем невидимых людей видимыми, показываем, как сложно и многогранно устроен наш мир. Я уверена, что это не только про боль и страдание. И не только про инвалидов. У нас есть обязательная повестка — публикация фандрайзинговых историй про фонды, но здесь же есть место качественной журналистике: интервью, репортажам, историям, новостям. Мы очень сильно заморачиваемся с картинкой. У нас фотографы даже коллажи начали делать, и это выглядит бомбически. Не все еще привыкли, что баба Маня из Ново-Панова может стать полноценным героем журналистского текста. Еще мне нравится в глубинке находить активистов, которые не сидят сложа руки, а что-то делают, помогают людям. Про таких людей важно рассказывать. Они внушают надежду, лучшее еще будет, что еще не все потеряно. Поэтому мне кажется, что «Такие дела» — это медиа про надежду.

Евгения Волункова: "Мне всегда хотелось куда-нибудь подальше забраться и найти там кого-нибудь". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Мне всегда хотелось куда-нибудь подальше забраться и найти там кого-нибудь». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Идея путешествовать, о которой ты говорила раньше, осуществилась?

— Я всегда хотела путешествовать. Моя книга так и называется «15 путешествий». Я все свои поездки воспринимаю как путешествия. Помимо того, что ты делаешь журналистику, ты еще видишь удивительные места. Бываешь там, где никогда бы не побывал. Эта работа позволила мне полюбить мою страну, и, если бы не эти поездки, я бы никогда не испытала таких чувств. Когда я еще жила в Карелии, мне не сиделось на заднице. Я постоянно ездила в глубинку, в разные регионы. Мне всегда хотелось куда-нибудь подальше забраться и найти там кого-нибудь… И когда Карелия закончилась, я, видишь, умотала в Самару и очень много ездила там. Причем в Самаре я работала шеф-редактором медиа, и у меня было очень много административных задач, но я и там придумала себе специальную рубрику, которая позволяла мне ездить в разные районы и привозить интересные истории. В «Таких делах» я тоже сразу стала ездить в командировки. Это то, чего я всегда хотела, — ездить по стране. Где-то в родовой карте мне написали, что эта девочка будет везде шарахаться. И я всё думаю: когда надоест?

При этом ты еще регулярно ходишь пешком с рюкзаком за плечами по дорогам паломников в разных странах. Зачем тебе такие испытания?

Мне кажется, что это один из способов вытеснить внутреннюю боль через физическую. По той же причине я увлеклась этим безумным бегом. Иногда накрывает, да. Чего я буду врать? Не всё так радужно. Накрывает иногда депрессия, отчаяние, иногда я рыдаю. Приезжаю с интервью и не могу остановиться. Бывает безысходность от того, что я всё равно не смогу помочь человеку. От всех этих мыслей спрятаться некуда. И в те моменты, когда я чувствую, что меня накрыло этим черным тяжелым одеялом, я выбегаю на улицу. И бегу до тех пор, пока привкус крови во рту не почувствую. Когда я выматываюсь на пробежке, то чувствую, что всё то, что внутри сжалось, рассасывается. И ком проходит. И прибегаю домой уже похожей на человека — с какими-то желаниями. И есть воздух. Путешествия тоже в каком-то смысле так работают. Когда ты тащишь на себе тяжелый рюкзак и идешь много-много километров, это тоже физическая нагрузка. Но параллельно это и отвлекает — ты попадаешь совершенно в другую среду. Поэтому я не путешествую по России, я хожу по миру. Как я говорю: пошла по миру. Я приезжаю оттуда набравшаяся сил. Вымотанная физически, но внутри полная энергии и сил, чтобы дальше работать.

Евгения Волункова: "В те моменты, когда я чувствую, что меня накрыло черным тяжелым одеялом, я выбегаю на улицу". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «В те моменты, когда я чувствую, что меня накрыло черным тяжелым одеялом, я выбегаю на улицу». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Есть уже идея для следующего похода?

— Пандемия помешала пройти путь по Италии. Там есть такая паломническая дорога франков по Тоскане. Она длинная, но мы хотим из Тосканы пойти пешком в Рим. У нас уже были куплены билеты, забронированы 13 гостиниц. Если весной границы откроют, то пойдем так. А если нет, то это будет Венгрия — «Голубая тропа». Плюс я еще хочу преодолеть самый тяжелый европейский маршрут, горный, — это на Корсике. Там высокие подъемы, спуски, то есть прямо такое испытание. Нужны даже навыки скалолазания, которых у меня нет, конечно. Но я думаю, что справлюсь.

— Знаю, что в психотерапию вовлечен даже твой кот. Серьезно?

— Это кот сложной судьбы. Дарвин, мейн-кун из хорошего помета, — подарок от читательницы. Мне привезли его в Самару, он был слабенький. Когда чихал, у него кровь из носа брызгала — я его лечила. Потом он какое-то время жил счастливо, а когда я уехала в Москву и забрала его, конечно, с собой, начались проблемы. Мне нужно было уезжать, и я возила кота по друзьям. Кот всегда был каким-то тревожным, вздрагивал от звуков, плюс мои поездки его травмируют. А однажды, когда меня не было дома, в квартире случился потоп, прорвало трубу и всё залило кипятком. Кот спасался на балконе. После этого он стал вздрагивать от малейшего шороха, и я решила, что нам нужен какой-то котопсихолог. Когда я начала заниматься с зоопсихологом, выявилось столько нюансов на тему содержания животного! Я стала приносить коту с улицы разные листики, травки, чтобы он их нюхал. Разные запахи развивают нейронные связи. Я накупила всяких ковриков, в которые можно прятать вкусняшку. Начала хвалить его за разные мелочи. Целая история. Я очень долго консультировалась, научилась каким-то лайфхакам.

Евгения Волункова: "Когда я начала заниматься с зоопсихологом, выявилось столько нюансов!" Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Когда я начала заниматься с зоопсихологом, выявилось столько нюансов!» Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Может, завязать с такой работой?

— Я не представляю себе, чем бы я занималась. Я, как и мой кот, тоже очень тревожная. Если я уйду из журналистики, то всё равно буду смотреть вокруг. Я даже не хочу искать себе какие-то пути для отступления. Зато я еще начала сотрудничать с National Geographic — с молодости об этом мечтала. Мы сделали первый совместный большой репортаж про спасение русской выхухоли. Думаю, иногда, чтобы отвлечься, буду заниматься этим «тревелом».

— За текст «Бердмены» про птиц ты уже получила премию «Редколлегия»!

— По биологии у меня был «троебан» — с пестиками и тычинками как-то не задалось в школе. А тут — спасение животных, и приходится вникать во многие вещи, которыми ученые занимаются. Я иногда сижу — у меня просто голова болит, потому что не понимаю, что мне рассказали. Какой кортикостерон, что это? Сидишь и вникаешь. Мне ужасно нравится.

— Марафон ты уже смогла пробежать?

— Я должна была бежать марафон в этом году, но из-за пандемии отменили забег. Пока у меня есть только трейловый забег: 35 километров я пробежала по буеракам, но, говорят, что это круче, чем марафон. Было очень тяжело. Сейчас я освоила онлайн-забеги: регистрируешься, бежишь, отправляешь результат и тебе дают медаль. Здесь есть и момент благотворительности. Ты платишь взнос, и часть денег уходит на поддержку дикой природы. Я на это подписалась, чтобы не зря бегать.

Евгения Волункова: "Такое классное время, когда ты можешь, ничего не делая, сделать доброе дело. Я от этого очень кайфую". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Евгения Волункова: «Такое классное время, когда ты можешь, ничего не делая, сделать доброе дело. Я от этого очень кайфую». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Есть у тебя подписки на благотворительность?

— У нас все, кто работает в «Таких делах», жертвуют в разные фонды. У меня тоже есть несколько фондов, которым я помогаю небольшими суммами. Плюс я еще журналистику в России поддерживаю. Сейчас все нуждаются в поддержке. Мне вообще ужасно нравится, что мы можем влиять на что-то. Такое классное время, когда ты можешь, ничего не делая, сделать доброе дело. Я от этого очень кайфую. Вот у меня списалось 100 рублей, а потом я получаю от нашего же фонда письмо о том, что на эти деньги сделано. Это очень круто. И я всех призываю думать о том, что ты можешь поучаствовать в общем деле, не затрачивая почти ничего.


«Персона» — мультимедийный авторский проект журналиста Анны Гриневич и фотографа Михаила Никитина. Это возможность поговорить с человеком об идеях, которые могли бы изменить жизнь, о миропорядке и ощущениях от него. Возможно, эти разговоры помогут и нам что-то прояснить в картине мира. Все портреты героев снимаются на пленку, являясь не иллюстрацией к тексту, а самостоятельной частью истории.