Мистический путь языка

Чем воля отличается от свободы? Как лебедушка поменяла свой род? Сколько рифм у слова «стол»? Зависит ли наш взгляд на мир от падежей и склонений? Собеседник «Республики» — историк языка Владимир Семаков.

Владимир Семаков: "Язык знает свой мистический путь и не часто обращает внимание на этих маленьких человечков". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Владимир Семаков: «Язык знает свой мистический путь и не часто обращает внимание на этих маленьких человечков». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

Много лет назад Владимир Семаков прочитал все книги в школьной библиотеке и получил свободный доступ к фондам республиканской юношеской библиотеки. «Таинственный остров» и «Похитители бриллиантов» были в детстве его любимыми книгами. Владимир Вениаминович и сам блестящий рассказчик и создатель практически приключенческих теорий, связанных с особенностями нашего языка.


 

Владимир Вениаминович Семаков — филолог, историк языка, старший преподаватель кафедры русского языка как иностранного Института филологии ПетрГУ. Более 10 лет был приглашенным профессором в Осакском университете (Япония).

 


— Что обозначало прежде слово «персона»?

— Один из моих любимых текстов — дневник царского сановника Бориса Курагина. В 1708 году он, будучи в Италии, пишет, что «… в Венеции познакомился с одной читадинкою (citta — город (итал.)). Звалася Франческа Рота. И тако был инаморато (innamorato — влюбленный (итал.)), что расставался с великой печалью и взял на меморию ее персону». То есть взял на память ее портрет. Слово «персона» в значении «портрет» пришло в русский язык где-то в конце XVII — начале XVIII века, я полагаю.

— Сейчас портят ли язык заимствования? Можно ли вообще испортить язык?

— Понимаете, для меня язык подобен живому организму. Было такое направление в лингвистике — натурализм. Его представители относились к языку как к дарвиновскому живому организму, который рождается, растет, взрослеет и, в конце концов, умирает. Для меня тоже в какой-то степени язык — это нечто живое, которое существует само по себе, он не раб того социума, который на нем разговаривает. Это обидно для языка, когда мы говорим, что он — инструмент. Язык самодостаточен. Он сам знает свой мистический путь, по которому развивается, и не часто обращает внимание на этих маленьких человечков, которые его используют.

Владимир Семаков: "…и взял на меморию ее персону". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Владимир Семаков: «…и взял на меморию ее персону». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

Когда начали говорить о порче языка? Я думаю, в русской ситуации — в XVI веке. Было криминальное дело Максима Грека, которого осудили за то, что он неправильно перевел богослужебные книги — не те слова вставил. Потом раскол XVII века — это чисто лингвистические проблемы. Потом XVIII век: шишковисты там, арзамасцы. И так далее. И почему-то чаще всего, когда говорили о порче языка, речь шла именно о заимствованиях. Мы пережили несколько волн заимствований. Последняя — английская волна XX века, до этого — французская волна, галлицизмы. Мы все это переработали и не чувствуем, что когда-то это было заимствованием. Например, «боже мой» — это французское выражение, так же, как и «черт побери».


 

«Маленькие языки обычно закрытые. Там все переводят, нет интернационализмов. В финском языке, например, нет слова «футбол».

 


— Почему «боже мой» — галлицизм?

— Отдельно это все русские слова: и «мой», и «боже» («боже» — это древняя форма звательного падежа), но русские никогда не говорили «боже мой» до появления французского «мон дьё». Сейчас это типично русское междометное выражение.

Русский язык — открытый язык. Он не боится заимствованных слов и делает их своими. Это относится и к другим культурным феноменам. Например, французский балет пришел в Россию и стал русским балетом, цирк — русским цирком, пельмени — это уже русская еда, шашлык, с точки зрения иностранцев, — это тоже русская еда. Всё становится русским: огурец, баня, капуста… А, например, чешский или финский языки — очень закрытые. Там все переводят, калькируют, там мало интернационализмов. В финском языке, например, нет слова «футбол».


 

«Как связаны русский народный дух и наши шесть падежей? Что на что влияет? Отражается ли в ментальности англичан отсутствие падежей и частые формы прошедшего времени и влияет ли это как-то на главный английский постулат: my house is my castle?»

 


— Что влияет на то, что слова становятся нашими?

— Нередко заимствованное слово в русском языке появляется вместе с какой-то реалией. Второй путь — заимствование слова вместе с культурным фоном, когда слово появляется как модный синоним русского слова. Становится престижно так говорить. Amor — очень популярное слово в XVIII веке, которое попадает к нам вместе с культурой и искусством куртуазной любви. И то и другое заимствование может погибнуть в сетях русского языка. Слово, которое обозначает новую реальность, может исчезнуть, потому что новая вещь становится старой. С другой стороны, русское слово может взять на себя весь тот культурный потенциал, который принесло иностранное слово.

Владимир Семаков: "Пельмени и шашлык - это уже русская еда". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Владимир Семаков: «Пельмени и шашлык — это уже русская еда». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Можно ли коротко рассказать про отражение особенностей нашей ментальности в языке?

— Это любимая тема для всякого рода спекуляций в лингвистике. Спекуляции в хорошем смысле. Это такие фантазии по поводу взаимосвязи грамматики и того, что мы называем непонятным словом «ментальность». Немцы называли это народным духом, это как-то более понятно. Как связаны русский народный дух и наши шесть падежей? Что на что влияет? Отражается ли в ментальности англичан отсутствие падежных окончаний и многочисленные формы прошедшего времени и влияет ли это как-то на главный английский постулат: my house is my castle (мой дом — моя крепость)? Здесь начинаются разные замечательные фантазийные истории. Я это тоже очень люблю. Коротко рассказать об этом невозможно, но можно привести некоторые примеры, которые как будто бы показывают эту связь структуры грамматики языка с тем, как мы видим мир.


 

«Раньше «лебедь» было словом женского рода, что естественно: они красивые, у них шея длинная. Но сейчас «лебедь» мужского рода. Видимо, из-за характера — такая птица крикливая и очень вредная, на самом деле, заклюет кого угодно».

 


В русском языке есть грамматический род. Слово «стол» мужского рода, «доска» — женского. Это не говорит о том, что стол имеет какие-то маскулинные признаки, а доска — феминные. Но давайте посмотрим на деревья. Вот береза у нас считается таким символическим русским деревом, береза — это она. Естественно, что в русской культуре береза — это олицетворение девушки, женщины, любви, чистоты и так далее. Все это в значительной степени формирует русское восприятие, например, художественной культуры в слове. В английском языке есть береза, но это it, слово не имеет рода. Поэтому не играет такой роли в английской поэтической традиции.

Владимир Семаков: "Береза - это она". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Владимир Семаков: «Береза — это она». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

Мы иногда даже не представляем себе, какие могут быть трансформации рода. Помните выражение «лебедь белая плывет»? Здесь «лебедь» женского рода, что естественно: они красивые, у них шея длинная. Но сейчас слово «лебедь» мужского рода. Видимо, из-за характера — такая птица крикливая и очень вредная, на самом деле, заклюет кого угодно. Сосна в немецком языке мужского рода, поэтому Лермонтову и Тютчеву трудно приходилось при переводе стихотворения Гейне «На севере диком». У нас сосна думает о пальме, такие романтические прекраснодушные мечты. А немецкий текст любовный, потому что сосна — он.

— Багира у Киплинга тоже он.

— И совершенно естественно, что в женском варианте героиня нам очень нравится. Там уже достаточно «мужчин»: Шерхан, Балу, Каа.


 

У нас не так много регламентированного. У нас даже обращения друг к другу не регламентированы. Мы обращаемся по-своему: «Мужчина!». Или там «извините, пожалуйста». Каждый человек сам придумывает. И в этом высшая свобода языка и культуры. В других языках — сеньор и месье. И все, ты поставлен в жесткие рамки. А здесь мы можем выбирать варианты.

 


— Откуда дети берут эти словечки «жадина-говядина», «бак-балибак»? Просто придумывается рифма?

— Я думаю, что да, это такое детское удовольствие от рифмы. Получить удовольствие от созвучия — это очень по-русски, как вы понимаете. Рифма — это часть нашей русской культуры. Английская поэзия уже отошла от рифмы, а мы сохраняем. Сколько рифм можно придумать к слову table, например? Ну, 20. А у нас: стол, стола (а «стола» — это уже «взяла», «дала», «брала» и т. д.), столом, столами. Мы можем вокруг стола сделать тысячи рифм, а англичане на порядок меньше. Поэтому они уже перебрали все рифмы и перешли к нерифмованной поэзии. Мы в этом отношении такие классики.

Владимир Семаков: "Багира в женском варианте нам очень нравится". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Владимир Семаков: «Багира в женском варианте нам очень нравится». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Это нас как-то характеризует?

— В каком-то смысле мы, русские, хранители традиций. Например, современный балет более развит где-нибудь в Америке или во Франции, а за классическим балетом все едут в Россию. То же и в театре, и в живописи. Мы должны гордиться, что эти классические традиции не навязаны нам, а естественны. И задача, например, школы — каким-то образом приучить детей к этому культурному совершенству, которое мы называем классикой. Чтобы дети получали удовольствие от театра, а не ходили туда по обязанности.

— Вы верите, что это можно сделать в школе?

— Ну, конечно. Мы же все в школе ходили в театр. Загонят 500 школьников смотреть спектакль. 490 из них будут орать, а 10 — смотреть. И, может, это изменит их жизнь потом. Может, для них первая встреча с балетом будет настолько важной, что они просто потом уже будут жить по-другому.


 

«Я всегда считал, что фундамент русской культуры — это слово. У нас даже опера основана на серьезных текстах — «Евгений Онегин» или «Борис Годунов». Иконы — это, собственно, иллюстрации к тексту».

 


— В вашей жизни была такая встреча, которая изменила жизнь?

— Ну, например, для меня счастливым оказалось знакомство и дружба со школьным библиотекарем Розой Ильиничной и с ее подругой Татьяной Ивановной Ивановой, которая заведовала читальным залом юношеской библиотеки. После того как я прочитал все интересное в школьной библиотеке, Роза Ильинична препроводила меня к Татьяне Ивановне, которая запустила меня в фонды читальных залов, в это сакральное пространство, а также в подвал, где находится основной фонд. Там я, можно сказать, жил и спал на старых кожаных диванах и был хозяином этой пещеры Аладдина.

Владимир Семаков: "Школьники должны ходить на балет". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Владимир Семаков: «Школьники должны ходить на балет». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

Для меня чтение и сейчас — большое удовольствие. Я могу даже детские книги перечитывать. Например, «Таинственный остров» Жюля Верна или «Похитителей бриллиантов» Буссенара. Я раз в месяц хожу в «Букинист» и ищу книги, которые когда-то у меня были в детстве. Именно в том издании, с теми же картинками. Открываю их и сразу же сбрасываю все свои годы, и туда, в этот мир, погружаюсь.

Мы живем, к сожалению, на таком тектоническом сломе, временном и культурном. Бумажная книжная культура вдруг неожиданно натолкнулась на подводные камни цифровой культуры, интернета. И визуальная культура начинает постепенно побеждать культуру словесную, потому что она легче для восприятия, она яркая. Я всегда считал, что фундамент русской культуры — это слово. У нас даже опера основана на серьезных текстах — «Евгений Онегин» или «Борис Годунов». Иконы — это, собственно, иллюстрации к тексту. А американская культура, конечно, визуальная. Шоу, кино и прочие яркие вещи — это культура глаза. Интернет, конечно, дает визуальной культуре большое преимущество перед чтением. Ребенку нужно прикладывать больше усилий, чтобы читать, а не слушать или смотреть. Тут нужна многолетняя тренировка, чтобы чтение доставляло тебе удовольствие, чтобы можно было пить книгу, как воду.


 

«Русские любят перебивать. И это в какой-то степени не свойство русской культуры в целом, свойство ментальности, а свойство русского языка. В другом языке, если у тебя глагол стоит на последнем месте фразы, тебе нужно ждать до конца, чтобы понять, что там и как».

 


— Почему слова становятся короче?

— Аналитизм, конечно, всегда присутствует в русском языке как часть его грамматических особенностей. То есть у нас есть некие синтаксические модели, которые позволяют не склонять и не согласовывать что-то с чем-то. Например, абсолютно по-русски звучит: «Дайте, пожалуйста, вон та синенькая книжка». Мы сами не замечаем, как мы говорим. Есть такая тенденция постепенного уменьшения грамматических форм. Лингвисты называют такое непременное согласование форм, такое внимание к окончаниям в русском языке грамматической избыточностью. Например, «Я люблю эту пасмурную осеннюю погоду». Если «люблю», то мы понимаем, что это «я», можно не произносить местоимение. Дальше: пасмурнУЮ осенЮЮ погодУ. Зачем мы три раза дублируем форму винительного падежа? Для коммуникации «люблю пасмурная осенняя погода» — это понятно. То есть русский язык в некотором смысле излишне грамматичен. Хорошо это или плохо? Надо спросить у языка. Представьте себе шумную улицу, и вы разговариваете с кем-то, но половина слов пропадает в шуме. Вы слышите отрывки: «люблю». И русский человек поймет, кто любит, когда любит… А если вы говорите по-английски? Вы слышите слово «лав» и ничего не понимаете. То ли это «любовь», то ли «любить», то ли «люблю». Вам нужен более широкий контекст, чтобы понять. Да, мы теряем время на то, что мы называем флективность. Но в какой-то степени мы выигрываем в быстроте понимания в тяжелых коммуникативных ситуациях.


 

«В русском языке есть концепты, которые трудно перевести. Есть, например, «свобода и воля». И слово «воля» трудно перевести на другие языки, потому что трудно понять, чем воля отличается от свободы. Мы-то понимаем…»

 


— Замечаете ли вы, как меняется произношение слов?

— Когда я приехал в Петрозаводск после нескольких лет, проведенных за границей, и стал читать лекции в университете, то заметил какую-то новую интонацию у студентов, особенно у девушек. Они вдруг начали говорить с некими интонационными повышениями к концу предложения в повествовательных конструкциях. Возможно, это влияние английского языка.

Владимир Семаков: "Вы слышите отрывки: "люблю". И русский человек поймет, кто любит, когда любит". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Владимир Семаков: «Вы слышите отрывки: «люблю». И русский человек поймет, кто любит, когда любит». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

В советских фильмах актеры нередко говорят со старомосковским произношением. Мне жалко, что оно утрачивается. Вы знаете, что написано на Медном всаднике в Петербурге? Там написано: «Петру Перьвому Екатерина Вторая «. С мягким знаком! Не может же быть ошибки на первом, можно сказать, государственном памятнике! Так говорили в Москве: «перьвый», «верьх», «четверьг». То же самое — «дожжи». Уходит это. Мне вообще нравятся варианты. Еще раз хочу сказать, что русская культура свободна, многовариантна. Для русского человека самая большая проблема — это выбор. Но это же и наше счастье. У нас есть выбор. Когда я привожу иностранцев на место, которое считаю очень «русским»…. Знаете, где оно? Для меня — это горка на острове Кижи. Если идти не к погосту направо, а налево, там будет часовня на холме. И вот оттуда — замечательные горизонты Кижских шхер, где-то внизу погост, леса, вода, небо. И здесь я им рассказываю, что такое Россия. И что в русском языке есть слова — концепты. Например, «свобода и воля». И слово «воля» трудно перевести на другие языки, потому что трудно понять, чем воля отличается от свободы. Мы-то понимаем. Вышел на свободу из тюрьмы — это значит, по закону, а бежал на волю — это значит, незаконно ты покинул тюрьму. Как жил здесь на севере русский человек? Он приходил, строил большой дом, вырубал лес и жил. Лет через 50 какой-нибудь чиновник его переписывал и обязывал платить налоги. Что делал русский человек? Он переезжал на 50 или 100 верст, ставил дом. Через 50 лет снова находили его мытари… Так русские люди дошли до Тихого океана. Вот это я рассказываю студентам как пример разных значений слов в русском языке, русской культуре и некое пояснение к нашей замечательной необъятной географии.

 


«Персона» — мультимедийный авторский проект журналиста Анны Гриневич и фотографа Михаила Никитина. Это возможность поговорить с человеком об идеях, которые могли бы изменить жизнь, о миропорядке и ощущениях от него. Возможно, эти разговоры помогут и нам что-то прояснить в картине мира. Все портреты героев снимаются на пленку, являясь не иллюстрацией к тексту, а самостоятельной частью истории.