Выживший

Залман Кауфман был призван на две войны, был командиром отделения разведки, корректировщиком огня, брал «языка», попадал под снаряды, прошел сталинские лагеря, но сумел уцелеть. Солдаты посчитали бы это везением…

Залману Самуиловичу Кауфману 95 лет. Он — член-корреспондент Академии естественных наук, заслуженный деятель науки Карелии. Научные труды Кауфмана связаны с лимнологией, наукой о водоемах и обитающих в них видах. Трудно представить себе этого мирного человека, всю жизнь изучающего рыб и членистоногих, участником всех тех страшных событий, о которых он рассказывает, вспоминая войну.

Залман Кауфман

Фото: ИА «Республика» / Николай Смирнов

Зимняя

— В Ленинградском университете я проучился не больше десяти дней — началась Финская война, и меня призвали. На этой войне я был, но не воевал. Нас привели перед наступлением на опушку леса, мы приготовились к бою, но на следующий день было объявлено перемирие. Так меня не убили в первый раз.

Война с финнами закончилась, настал мир. Ну, я обрадовался, думал, что вернусь в университет. Не тут-то было. Меня отправили в 1-ю Московскую пролетарскую дивизию, самую элитную воинскую часть в Советском Союзе.

Тревога

— 1 мая 1941 года мы участвовали в параде на Красной площади — где-то на архивных пленках можно и меня рассмотреть. 24 человека шли в ширину, восемь в глубину — я был там самый крайний, двадцать четвертый. Второго мая, как и сейчас, был выходной день. Я сидел в казарме, играл в шахматы с кем-то, и вдруг раздался сигнал тревоги. Вбежал командир роты: «А-а-а, мать вашу, чего сидите? Тревога!» Я на голую ногу надел сапоги, все бросил, мы всем полком вышли на плац, построились. «Направо!» Открыли ворота и нас повезли на Крымский вокзал. Там уже стояли вагоны, нас погрузили и отправили в Западную Белоруссию.

В общем, попал я на самую границу с Германией. Там узкая речушка: на одном берегу мы, на другом — немцы. У нас ничего не было: ни ружей, ни патронов. На всех — два-три дореволюционных ружья, и те для штыкового боя. Я был младшим сержантом.

«Мама, забери»

— 22 июня, это было воскресенье, офицеры пошли в польскую деревню кино смотреть, а меня оставили главным. Я спал в палатке, укрывшись двумя шинелями, чтобы не замерзнуть. И вдруг ночью часа в три-четыре мне снится странный сон, что лошади стучат подковами по брусчатке. Часовой меня будит, я проснулся, а цоканье продолжалось. Я вышел из палатки. Самолеты немецкие уже бомбили, и цоканье — это были разрывы бомб. Война! Прибежали лейтенанты, одного уже там убили поляки. Они тоже не знали, куда идти и с кем воевать.

Я забрался в воронку и плакал: «Мама, забери меня, я боюсь!» Было страшно, а я был мальчик совсем.

— В нашей бригаде, которая сначала насчитывала 11 000 человек, после первого часа боев осталось 26. Из комсостава остались я, старшина и два лейтенанта, один из которых сошел с ума, куда-то убежал и не вернулся. Потом второй куда-то делся, и остались я и этот старшина. Из шести пушек осталось две, которые мы успели прицепить к машинам и вывезти. Начали отступать через Гродно.

Страшное дело. В Гродно разбили родильный дом — роженицы лежали прямо на земле и стонали. Мамы не могли найти своих детей. Было полно убитых.

Под Смоленском нас разбили

— Мы добыли горючее и стали добираться в Москву. По пути стреляли, если находили снаряды. Дошли до Смоленска, там нам дали снаряды и назначили командира нового, а он оказался дураком бестолковым. Поставил две пушки на холмах, которые было прекрасно видно врагу. Под Смоленском нас разбили.

Войска отступали по этой дороге, и мы не знали, где наши, а где немцы. Командир меня поставил вперед, чтобы я документы проверял у танкистов. Если окажется немец, я должен был подать знак. Это ж надо такое придумать. Я говорю: «Как так?» А он вытащил револьвер и говорит: «Я не люблю, когда мои приказы обсуждают!». А пожаловаться мне было некому — кругом только трупы. И я пошел.

Залман Кауфман

Никакого оружия у меня не было, дали мне бутылку зажигательной смеси, чтобы бросить, если что, в немецкий танк. Фото: ИА «Республика» / Николай Смирнов

— Я там стоял часа три, потом смотрю — немцы. Вылез из щели, где прятался, смотрю — немцы по пшеничному полю бегут в сторону Смоленска, прямо на меня. Дополз по кюветам до наших. А там страшное: одна пушка на холме разбита начисто, лейтенант лежит, полголовы у него осколком отсекло.

У нас осталась одна пушка, с которой мы отступали дальше до Вязьмы. Там знаменитый Вяземский котел был, где нас окружили. После этого нас осталось четверо, и нас перебросили на Волховский фронт, где я и воевал почти все время в 52-й Отдельной армии.

«Без зубов, но с языком»

— Мы дважды прорывали блокаду Ленинграда. В первый раз не вышло (об этом почему-то никто не говорит), а во второй раз получилось. Тогда мне в рукопашной зубы выбили, причем не немец, а испанец из Голубой дивизии добровольцев, которая на стороне немцев воевала. Я шел в разведку и испанец этот тоже. И на берегу Волхова, где росла густая лоза, мы столкнулись. У меня пистолет был за пазухой и финка за голенищем, а у него автомат. Я этого испанца к себе прижал, чтобы он не мог пустить в меня очередь — мой бок ему мешал. Он мне своей головой в каске в лицо как дал, выбил зубы, разбил нос, я его оплевал кровью. Но я успел достать пистолет, и все дело кончилось.

Потом я за «языком» ходил. Через линию фронта надо было привести живого немца. Нас три человека пошло ночью, а была поздняя осень — ночи темные, и я потерял этих двоих. А сам спрятался за кучу хвороста и не знал, что мне делать. Немцы поблизости ходят, а я еврей. Тоже страшная штука была. Начало сереть — уже утро, я смотрю: тропинка ведет от этой кучи хвороста, где я прятался, к землянке. На этой тропинке появилась фигура— оказалось, немец: немолодой уже, какой-то небритый, дохлый, шинель нараспашку. Он в туалет шел, а туалетом была эта куча, где я стоял. И он подошел вплотную ко мне.

Я задрожал, не мог себя взять в руки. Это все не так, как пишут в книгах и в кино показывают. Это все чепуха.

Когда он подошел вплотную ко мне, я ему дал по морде. Парень я был сильный. Он зашатался, но на ногах устоял. От неожиданности у него такие квадратные глаза были, какие я впервые в жизни видел. Он сказать не мог ничего. Я вытащил пистолет, приставил к нему и по-немецки сказал: «Пикнешь и отправишься на тот свет». Он все понял. За «языка» я получил стакан водки и кусок колбасы.

Контузия

— Меня контузило на станции Мга, и с тех пор я на одно ухо не слышу. Прямо рядом со мной в болоте разорвался немецкий снаряд. Я там чуть не погиб: благо, что болото глубокое было, и снаряд глубоко в него вошел.

Я дважды форсировал реки: Волхов и Днепр. Под Смоленском переплыл знаменитую Соловьевскую переправу. А Волхов форсировали зимой — по льду, спрятаться некуда, столько убитых. Я прятался за убитыми — весь лед был ими усеян. И эпизодов таких было полно.

Пагубная привычка

— Я был артиллерийским разведчиком, корректировал огонь — искал цель и говорил, куда пушке стрелять. Леса были густые и немцев не видно. Наши строили наблюдательные пункты: к очень высокому дереву притягивали второй ствол и там делали перекладину, на которой я сидел с телефоном и так называемой стереотрубой. В стереотрубе были всякие зеркала, потому на нее нужно было надевать специальные колпачки, чтобы зайчики солнечные не отражались.

Но со временем привыкаешь и каску не носишь, и колпачки не надеваешь. Вот и я так привык. А труба дала зайчик, и немцы меня засекли.

Залман Кауфман

Я был ранен только небольшим осколком в ногу и ягодицу, но от взрывной волны упал с дерева с двадцатиметровой высоты и сломал обе руки. Фото: ИА «Республика» / Николай Смирнов

Свои меня без сознания на плащпалатке оттащили в санбат, оттуда перевели в госпиталь, где я три месяца отлежал. Это было ужасно: руки мне забинтовали вместе с пальцами, и я, считай, остался без рук. Десятиклассницы, которые брали шефство над нашим госпиталем, помогали нам поесть и в туалет сходить. Я от стыда умирал: я же был молодой.

Снова в армии

— После госпиталя — опять на войну. Я попал на флот в дивизион траловых катеров в Кронштадт. Наш дивизион вытраливал мины в районе острова Лавансаари. Мины огромные, вытравишь ее, она всплывает, отъезжаешь подальше и расстреливаешь ее. Бывало, что и наши катера натыкались на мины, ну и взрывались, пропадали ребята.

На флоте я недолго был — руки дали о себе знать. Работа на катере физическая с канатами — руки у меня распухли, пальцы не сгибались, я ничего не мог делать. Меня комиссовали с плавсостава. Война уже кончалась, шел 1945 год. По указу Верховного совета нестроевых студентов надо было демобилизовывать и возвращать в вузы. Я вернулся в Ленинград.

День Победы

— В 1945 году я уже был студентом, жил в Добролюбовском общежитии. Кстати, со мной в одной комнате жил Федька, который потом для всех стал Федором Абрамовым, знаменитым писателем.

И вот ночью 9 мая кто-то узнал, что мы победили. И пошли по всем комнатам — женским и мужским — кричали: «Война кончилась!» Все выскочили, кто смеется, кто танцует, кто плачет. Этот Федька Абрамов надел на босу ногу сапоги, сам в трусах, схватил меня за плечи и трясет: «Зяма, мы остались живы!» Потом все оделись и пошли в университет.

Я смотрю, там стоит катер и там какой-то матрос откачивает другого матроса. Я кинулся ему помогать. Оказалось, что на дне Невы была проволока какая-то, и их катер накрутил ее на винт и остановился. И этот матрос надел легкий водолазный костюм, а тогда они были плохие еще очень, и полез раскручивать винт. И что-то случилось — воздух перестал ему поступать, и он захлебнулся. Его пытались откачать, вызвали скорую помощь. Пропал парень. А ведь он же воевал, сто смертей прошел, а погиб здесь, напротив университета, в день окончания войны.

Потом мы пришли в университетский двор, там ректор Александр Вознесенский, мы его папашей звали, уже руководит всем. Откуда-то выкатили бочку вина, кружки алюминиевые достали и черпаком, который для супа, наливали вино. Начали танцевать, петь. А потом пошли на кладбище помянуть студентов, которые были убиты или умерли в блокаду. А как же.

Потом пошли по Невскому: весь проспект был заполнен народом — дороги, тротуары, движения никакого не было. И тоже кто смеялся, кто плакал, парней в военной форме качали на руках, целовали. Меня нацеловали на всю мою будущую жизнь — весь был в помаде. Когда качали, я кричал: «Только не бросайте меня!» А потом пошли к моему товарищу на пустую квартиру – там все сожгли во время блокады — собрали у кого что было: картошки, кислой капусты, водки. Так и отметили.

Залман Кауфман

Зимой 1948 года Залман Кауфман был арестован органами ленинградского МГБ. Поводом стал анонимный донос. Кауфмана обвинили в клевете на советскую науку, советский строй, на партию и правительство и приговорили к 25 годам лагерей каторжного режима. Его партнером по лагерным работам был эсэсовец, служивший в личной охране Гиммлера. После 7 лет Тайшетлага Кауфмана освобождают и реабилитируют.


Проект «Наша война» — попытка выразить неформальное отношение к теме Великой Отечественной. Возможность рассказать о том времени без лишнего пафоса и не по случаю. Сделать истории, которые происходили на нашей земле и с нашими людьми, своими личными переживаниями. Мы собираем мнения историков об обороне Петрозаводска и Карелии, письма, хронику, документы, живые воспоминания людей – свидетелей войны. Мы должны успеть это сделать.

Наша война - Лица