Радостная провокация: о новой постановке Театра кукол

19, 20 и 21 февраля в Театре кукол пройдет премьера спектакля «Сирано де Бержерак», который нужно идти и смотреть. Кажется, это будет бомба.

Конструкция "XVII век". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Конструкция "XVII век". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Спектакль «Сирано де Бержерак» поставил в Театре кукол Карелии известный режиссер Александр Янушкевич. Зрители, которые видели на этой же сцене его постановку «Сад» по Чехову, которая была номинирована на «Золотую маску» сразу по нескольким позициям, знают, что спектакли режиссера не оставляют публику равнодушной.

Что будет сейчас, определенно сказать пока трудно, но то, что мы видели в театре перед премьерой, очень интригует. Мы видели декорацию, похожую на гигантский калейдоскоп, — это очень эффектно. Мы видели актеров в камуфляже и берцах, — очевидно, они играют гвардейцев. Наконец, мы видели Сирано де Бержерака с его носом, который постоянно расквашен — он же бретер!

На репетиции спектакля "Сирано де Бержерак". Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

На репетиции спектакля «Сирано де Бержерак». Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

На сцене нет ни кукол, ни масок. Условность, характерную для Театра кукол, будет создавать необычная сценическая конструкция (художник-технолог — Александр Клеветенко), живые видеопроекции, гротеск в приемах, авторский свет и авторские тени. Спектакль, скорее всего, предназначен для взрослых (возрастной ценз: 12+).

В спектакле заняты актеры (и только актеры) театра: Олег Романов, заслуженная артистка Карелии Марина Збуржинская, заслуженный артист Карелии Дмитрий Будников, заслуженный артист Карелии Владислав Тимонин, Родион Михно, Антон Верещагин, Игорь Киселёв.

Спектакль поставлен при поддержке федерального проекта «Культура малой Родины».

Разговариваем с режиссером спектакля Александром Янушкевичем.

Александр Янушкевич, режиссер спектакля про изломанное время. Фото: ИА "Республика" / Сергей Юдин

Александр Янушкевич, режиссер спектакля про изломанное время. Фото: ИА «Республика» / Сергей Юдин

— Будет ли что-то героическое или комическое в вашем спектакле?

— С этим есть проблемы. Мы этот жанр нарисовали как comedy remastering. В некоторой степени это переработка. У нас есть автор, есть переводчик и еще есть драматург (Алёна Иванюшенко), который всё это в некоторой степени адаптировал к современному звучанию.

— Сохраняется поэзия Ростана?

— Где-то сохраняется, где-то не сохраняется — мы с этим тоже играем. В некое отражение от Ростана, от известных вещей театральных. Начинается текст — и мы по форме с нарративом его талдычим, а где эта сбивка? Где происходящее превращается в правду? Нужна ли героической комедии правда, кто его знает. Но выдержать этот пафос я не могу, меня просто… Удивительное дело. Когда текст читаешь сам, в голове, — это одно. Когда начинается читка, появляется безумный штамп этих бесконечных «О!» Это какой-то кошмар. Поэтому и началось какое-то перелопачивание, перетрансформирование.

Мне хочется максимально избавиться от нарратива: вот это текст, читать его надо вот так, и там есть какая-то героизация. Борьба с этой формой — часть искривления. Изначально мы же не планировали ломать пьесу, но вот эта данность (взгляд на декорацию на сцене) всё равно перелопачивает всех, и пьесу тоже. В пьесе в переводе Айхенвальда есть тема власти, и она довольно яркая. Власти, которая давит и искривляет. У нас даже была идея играть сначала четвертое действие, потом первое, потом второе, потом пятое.

Сирано де Бержерак и Роксана. Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Сирано де Бержерак и Роксана. Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Самый известный перевод драмы Щепкиной-Куперник вам не подошел?

— Я начитался текста во всех переводах. Какие-то куски у Щепкиной лучше всех, на мой вкус. А вот этот кусок пробросан у Айхенвальда — у Соловьева лучше. У Баевской вообще всё как надо — ямбом этим. У нас есть еще свои переводные какие-то кусочки в паре сцен. И в «Google Переводчик» мы совали текст — ужас. Всё это было нужно, чтобы найти язык, который был бы без «О!» Чтоб в это можно было поверить. Может, это ошибка, потому что это история не реалистическая.

Могу сказать, что над всем в спектакле довлеет декорация. Это такая константа, которая всех подавляет, преломляет и в пятьдесят раз отражает. Вся эта конструкция — большой симулякр, ужасно сложный и, между нами говоря, дорогой. Но такого качества монументальности я прежде не видел ни в одном театре кукол. Здесь это прямо такая игрушка.

Ни в одном театре кукол нашей страны нет такой монументальности. Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Ни в одном театре кукол нашей страны нет такой монументальности. Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Как называется эта конструкция?

— Я называю ее XVII век, но всё равно подходит и для XVIII, и XIX, и XXII веков. Век может быть любым.

— Больше всего она похожа на ХХ век. Такой конструктивизм!

— Здесь же не в архитектуре дело, она вынужденная. Это похоже на современное искусство. Представьте эту конструкцию на площади. Как это будет круто! Или на природе. Там будут отражаться земля, трава, небо и всё это вместе. Очень концептуальная штука, которая сама влияет на все происходящее.

В спектакле это такая мясорубка жизни, судеб. В переводе Айхенвальда текст Ростана звучит так: «Наш век семнадцатый, великий из веков. У нас во всем расцвет — в искусстве и науке. Завидовать вам будут внуки, Что век их не таков». Прелесть. И такая вот махина, которая всё подминает под себя и перемешивает.

Роксана - Марина Збуржинская. Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Роксана — Марина Збуржинская. Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Отсылка ко времени у вас будет?

— Будет, но она такая очень условная. Естественно, мы попытались осовремениться. У нас герои ходят с телефонами, с селфи кольцами и селфи палками. Вообще, вся эта история — игра в подмены. Все и всё подменяются в таком разрушенном, раздробленном пост-постмодернистском мире, где непонятно, что правда, а что ложь. Симулякры, аватары и прочее. Почему вообще у нас родилась эта идея? Потому что в истории Сирано и Кристиана форма и содержание постоянно подменивают друг друга, и ты не можешь понять, где есть правда. Декорация на это и работает.

Здесь все живое. Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Здесь всё живое. Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— Сначала вы придумали эту конструкцию?

— Нет, сначала я подумал про идею. Все театры боятся современной драматургии, поэтому приходится…

— Играть Шекспира?

— В Шекспире ход один — интерпретация. А в данном случае мне понравилось, что в некоей архаической истории можно выцепить теперешнее время с его конфликтом формы и содержания, с его распадом, а потом соединением в какую-то из форм, количество которых бесконечно. Это одна из моих любимых тем. А потом мы вышли на конструкцию, придумали с художником (Татьяной Нерсисян), как можно показывать некое искривление.

— Почему вы выбрали Олега Романова на роль Сирано де Бержерака?

— Здесь нет задачи читать героические стихи с запятыми, тире и точками. Здесь что-то другое. Здесь у героя характер озорной, ему интересно посмеяться над ситуацией, над людьми, вкрутить такой финт. Эффектность позы, эффектность режиссуры в тех местах, где он затевает что-то. Он же драматург — и исторически, и в пьесе. Сирано де Бержерак — это всегда какая-то радостная провокация. Это всегда какой-то эффект. И мне показалось, что Олег из таких, кто легко делает это. В нем есть вот это: взять и пойти мимо формы.

У Сирано де Бержерака нос вечно расквашен, поэтому он и привлекает всеобщее внимание. Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

У Сирано де Бержерака нос вечно расквашен, поэтому он и привлекает всеобщее внимание. Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— В пьесе есть перерыв во времени в 14 лет. Что происходит с героями в это время? Я знаю, как для вас важны все временные обозначения.

— Ну, это же не реалистическое произведение, это последняя отрыжка романтизма в Европе. Мы думали с художником, как передать прошедшее время? Сделать антракт? Повесить часы, отстукивающие время? Бред! Мы взяли и отрастили героям верхнюю одежду. У них там были какие-то курточки коротенькие, а мы их превратили в пальто. И всё.

— А Роксана?

— В первой части Роксана в свадебном, ей надо. В центральной части она в грязном свадебном, потому что идет через фронт. А в третьем она в черном свадебном. Всё понятно.

— Я знаю, что вы поручили артистам писать песни. Что это за история?

— Я не поручил, я предложил. И многие откликнулись. И многое ушло в песок. Но две песни есть точно. Мы искали эквивалент Монфлери в современности. Естественно, это должна быть какая-то попса страшная. Монфлери — придворный драматург, он пишет некие пасторали, где король-солнце Людовик XIV (у нас он на афише, кстати) выступает в роли Аполлона. Вякает что-то про это. А сейчас этому может соответствовать попса. И Олег (Романов) написал ужасно отвратительную и прекрасную песню. Она называется «Я несу тирамису». И Монфлери ее исполняет. А вторую, дивную, настоящий шедевр, придумал (актер) Антон Верещагин. Я не знаю, останутся ли они в спектакле.

Роксана идет через фронт. Фото: ИА "Республика" / Михаил Никитин

Роксана идет через фронт. Фото: ИА «Республика» / Михаил Никитин

— В пьесе все начинается со сцены в театре.

— И здесь театр в театре. И поэтому можно многое придумывать. Можно, закончив представление по пьесе, попробовать завершить его и в настоящем театре. Представляете, включить дежурный свет и попросить всех уйти. Я с ума сошел. Но это очень смешно. И когда возникают такие штуки неожиданные — это кайф. Останутся они или нет, не знаю пока.