Одна шестнадцатая

Мы не знаем, что такое музей. Видим только 1/16 всех его сокровищ. Хотим шока и потрясений — но нам говорят, что музейное искусство консервативно. Почему?

В процессе подготовки постоянной экспозиции. Мужчина и женщина. Фото: из архива Национального музея РК

В процессе подготовки постоянной экспозиции. Мужчина и женщина. Фото: из архива Национального музея РК

Национальному музею Карелии — 145 лет. С момента рождения он сильно изменился: располнел, обзавелся родственниками, пробовал сменить прописку, но вернулся домой, повысил свой статус, сделал ремонт и приобрел нынешний вид — респектабельного, знающего себе цену, но вместе с тем демократичного музея, ежедневно принимающего у себя самых разных гостей. По примерным подсчетам, посетителей в музей приходит около 75 тысяч в год.

Фото: из архива Национального музея РК

Фото: из архива Национального музея РК

— Зачем им это нужно? — интересуется нашим мнением директор Национального музея Михаил Гольденберг. — Ходят и ходят!

— Хотят знаний.
— Знания — в школе! В нашу цифровую эпоху можно побывать в любом музее мира, не выходя из дома. Мы прямо сейчас можем спокойно зайти в Прадо, Метрополитен-музей, галерею Уффици… Даже в Британский музей! Я думаю над этим вопросом: «Зачем люди ходят в музей?». По данным статистики, в России около 90 миллионов человек в 2015 году побывало в музее хоть раз. Две трети россиян. Ладно, часть из них — это чудики, которые ломают двери в музей на волне всеобщего ажиотажа.

В январе 2016 года толпа выломала двери в Третьяковской галерее, где проходила выставка «Валентин Серов. К 150-летию со дня рождения». Очереди достигали трех километров. Чтобы посмотреть картины Серова, люди по 5 часов стояли на 15-градусном морозе. В результате МЧС Москвы приняло решение установить у входа на выставку мобильные пункты выдачи горячего чая и гречки.

— Вам хотелось бы, чтобы в Национальный музей люди ломились так же, как на «Девочку с персиками»?
— Это нетрудно устроить. Мне нередко предлагают всякие эпатажные выставки. Например, предлагали выставить туалет Петра Первого. Есть в Подмосковье частный музей туалетов, владеющий также ночным горшком Петра. Я представил себе, как этот экспонат будет выглядеть в нашем зале Благородного собрания. Спросил: «Можно ли использовать горшок интерактивно, по назначению?» Нет проблем. Я отказываюсь от таких предложений сознательно, зная, что скандальные выставки могли бы дать нам материальный успех, но эффект духовный был бы нулевым. Наша политика — опора на собственные фонды.

— Вы консерватор?
— По духу я достаточно здоровый консервативный музейщик. Хотя люблю все новое и приветствую творчество. Я думаю, что в музей люди ходят за смыслом, за интересом. За радостью и кайфом общения с оригинальными предметами.

Фото: из архива Национального музея РК

Фото: из архива Национального музея РК

— Деньги можно зарабатывать музейной деятельностью?
— Музеи и библиотеки — последние оплоты доступной культуры, у нас очень демократичные цены на билеты. Нас все время склоняют к необходимости самостоятельно зарабатывать деньги на жизнь. Это невозможно. В мире нет самоокупаемых музеев — все убыточны. И музей миллиардера Поля Гетти в Лос-Анджелесе, и Лувр. Частным музеям помогает совет попечителей. Содержание музея — удовольствие дорогое. Я знаю соотношение доходов и расходов в Эрмитаже. Примерно 1 к 10. Для одной только охраны Эрмитажа нужно нанять батальон полицейских.

— А у нас какое соотношение заработков и трат?
— У нас тоже охрана музея — вторая статья расходов после зарплаты сотрудникам. Цифр не назову, чтобы не пугать. Соотношение примерно 1 к 4. Мы стоим в четыре раза больше, чем зарабатываем. Но нам надо хранить богатство края, что накоплено за последние полтора столетия.

— «Сохраняем для будущего!» — ваш музейный слоган. А я, как посетитель, не хочу думать о будущем, а желаю удивляться сейчас!
— Меня задела эта фраза. Посетитель видит 1/16 часть айсберга. Понимаете, какая штука… Настоящее представление о музее имеет мало людей. О музее как о феномене, как о понятии. Люди обычно приходят на выставки. Наша главная задача — хранить. Некоторым нет дела до нашего хранения. Кто такие хранители в представлении обывателя? Люди в валенках — в хранении холодно. С шарфами, вечно кашляющие, прокуренные махрой. И директор их — такой старичок с бородой. И тишина. Музейная тишина. Пыль веков. Шутка.

Михаил Гольденберг без бороды и не в валенках. Фото: Игорь Георгиевский

Михаил Гольденберг без бороды и не в валенках. Фото: Игорь Георгиевский

Музей — это в первую очередь учет. У нас 228 тысяч единиц хранения. Мы составляем каталоги, в том числе электронные. Кстати, нелегитимные. В России инструкция по учету и хранению от 1985 года. Там нет слова «компьютер», а экспонаты делятся на дореволюционные и советские. Только так. До сих пор не принята система, позволяющая людям посмотреть, что в каком музее хранится.

Музейная сфера очень консервативна, это юридически регламентированное поле. Каждая вещичка имеет ценность и она — собственность государства. Музей — это ризница, хранилище. В хранилище пускают немногих — исследователей, студентов-музейщиков, краеведов. Я могу признаться, что никогда не бывал в одном из хранилищ.

— В каком?
— Драгметаллы. 11 лет назад мне показали, где лежат предметы из золота и серебра, фалеристика — ордена и медали. Об этом надо говорить тихо. Раз в два года мы возим этот фонд в пробирную палату на проверку. Как это делается, не скажу даже под паяльником или утюгом. Это спецоперация.

Львы на Круглой площади тоже стерегут сокровища. Фото: Игорь Георгиевский

Львы на Круглой площади тоже стерегут сокровища. Фото: Игорь Георгиевский

Мы храним собственность государства. Я, ощущая ответственность, плохо сплю по ночам. Между тем хранить — это не только охранять. Это еще и большая работа по научному изучению предмета. Мы храним все — от птичьих перьев до мебели. 50 тысяч снимков и негативов. Все храним, что составляет национальное богатство нашего края.

— Давайте все же поговорим про музей для посетителей. Про современную организацию музейного пространства. Про современный дизайн и подачу материала. Это же важно!
— Это очень важно, но это другая наука. Наука экспонирования — это факультатив в музейном деле, сопутствующая вещь. Я уважаю работу дизайнеров и много с ними работаю. Но они, как солисты в опере, больше думают о том, как себя чувствуют, а не про то, что исполняют. Хороший музейный дизайнер — это редкость. Он должен думать не только о красоте организованного пространства, но и том, чтобы не убить предмет. Он должен разбираться в нюансах: на каком уровне должна быть голова манекена, как должны читаться этикетки… Да, мы — консерваторы. И мы будем спорить со всеми дизайнерами, потому что мы на страже сохранения предмета.

Такие профессионалы есть, но они нам не по карману. Недавно к нам приехали специалисты из одной очень крутой фирмы, которая сотрудничает с Эрмитажем. Они занимаются только светом, у них современная профессиональная аппаратура. И они осветили наши петроглифы. Это было действительно мощно. Я чуть не разрыдался, когда увидел, как можно было бы подать наши петроглифы. Конечно, свет — душа любого спектакля, музея, выставки. Но все равно, музей — это мир вещей. Любая выставка — диалог вещей. От мира вещей мы переходим к миру идей и смыслов.

Вот, например, доска с гербом. Что это? На этикетке читаем: XVII век. Форма для выпечки пряника. XVII век — это эпоха раскола, значит, такие пряники могли выпекать раскольники… Это пример информации, которая обязательно перейдет в смыслодобычу.

— А потрогать?
— Если речь идет об оригинале, то это исключено. Но у нас в каждом зале есть уголок для слабовидящих людей, чтобы они могли потрогать реплики, новоделы. У нас в отношении социальной доступности образцовый музей. Мы купили специальные кресла, у нас есть лифт для маломобильных посетителей, у нас всюду таблички с надписями по Брайлю, аудиогиды, тактильные уголки, которыми замечательно пользуются все.

 

— А где современные технологии, которые позволяют человеку погрузиться в тему выставки?
— Я не уверен, что во все надо погружаться. У нас есть из такого «погружающего» — комната карельского воина, городской салон, изба с вепсским столом и курами, уникальный музей для семьи. Я согласен, что современный посетитель должен приходить в музей не только слушать. Он должен что-то поделать руками, поиграть. Использование мультимедиа — тоже не самоцель. У нас масса мультимедийных программ, много плазм висит с фильмами. Это всё сопутствующий товар.

Но не это все определяет современность музея. Не технические штучки. В моем понимании современный музей — это музей диалога. Современный музей должен быть просто-напросто нужен людям. Может, там архаика какая-то, но работают гениальные экскурсоводы, например.

— Какой музей, кроме Национального музея Карелии, вам нравится?
— Я начну от противного. Последнее антивпечатление произвел на меня Национальный музей Эстонии в Тарту. Он новый. Находится за городом. Расположен на взлетной полосе бывшего советского бомбардировщика в ангаре длиной 2,5 километра. Всюду металл и стекло. Этот музей никто никогда не обойдет — люди рухнут. Там можно играть в футбол и большой теннис. Экспонаты расположены свободно. Здесь два — еще два через 60 метров. Это, конечно, эпатаж, на мой взгляд. Это политика, взявшая верх над смыслом.

Вообще я очень люблю бывать в музеях. В Питере мой самый любимый — мемориальный музей Блока на Декабристов, 57. В Париже люблю бывать в Музее романтической жизни. Очень люблю музей имени Пушкина в Москве.

Так должен выглядеть рабочий стол руководителя. Фото: из архива Национального музея РК

Так должен выглядеть рабочий стол руководителя. Фото: из архива Национального музея РК

— Чего, по-вашему, еще не хватает Национальному музею?
— Я бы отремонтировал первый подъезд здания — дворовое крыло, которое уходит в парк. Там был кабинет губернатора и советских руководителей начиная с Гюллинга. Можно через это хорошо подать советскую эпоху. Мечтаю, чтобы мои сотрудники работали в хороших кабинетах. Чтобы мы могли открыть два учебных класса для школьников и студентов. И хочется XX век показать — сложный и противоречивый. Постараться это сделать объективно.