Маленький фонарик (сказка для взрослых)

В самом начале Года литературы предлагаем читателям рассказ о писателях, их производственных отношениях и страстях, кипящих не только на бумаге. В целом живут писатели весело! Частности писательской жизни – это в самом деле такая ерунда на фоне их бессмертного творчества.

В самом начале Года литературы предлагаем читателям рассказ о писателях, их производственных отношениях и страстях, кипящих не только на бумаге. В целом живут писатели весело! Частности писательской жизни – это в самом деле такая ерунда на фоне их бессмертного творчества.

1

Утро тринадцатого февраля тринадцатого года в свой юбилейный день рождения детская писательница Вероника Дроздова получила важное письмо. Важность заявляла о себе обилием марок и печатей, а еще больше тем, что доставил письмо почтовый курьер – и не как-нибудь, а под расписку. Ну чтобы гражданин не отвертелся – мол, не получал, был за пределами досягаемости и т.д. И хотя Вероника ни в чем криминальном не была замешана, все же неприятный холодок пробежал по всем ее членам. Как говорится, был бы человек, а криминал найдется.

Едва почтальон скрылся за дверью, Вероника взглянула на обратный адрес. Письмо было из СП*, что тоже удивило Веронику – никогда прежде из СП она писем не получала. Наверное, с юбилеем решили поздравить, – с благодарностью подумала она и дрожащими от нетерпения пальцами вскрыла конверт. И, о ужас! Бессменный руководитель СП и главред альманаха «Милая малая родина» господин Елкин сообщал, что она, Вероника Дроздова, исключена из СП. Во-первых, не посещала собрания. Во-вторых, не платила взносы. Лично ему, Елкину, за его подвижнический труд.

Действительно: не посещала и не платила. Потому как льготами не пользовалась и в альманахе «Милая малая родина» не печаталась. Да и откуда было взяться средствам, если жила она, Вероника, не за свой счет, а за счет своего восточного мужа Гюльмамеда оглы.

«Но числилась же!» – ехидно напомнил ей внутренний голос. – «Да, числилась», – нехотя призналась Вероника и тут же нашла смягчающее обстоятельство: мол, тогда она еще была одинокая и боялась, что некому будет похоронить. «А СП всегда похоронит. По крайней мере, раньше, при Советах, всегда хоронил».

Она уже хотела показать письмо Гюльмамеду оглы, готовившему в это время на кухне той** по случаю ее юбилея, но тут позвонили по телефону.

Звонила критикесса Сорокина, с которой Вероника не то что не дружила, а и при случайной встрече кой-как раскланивалась. То есть она бы – с радостью, но ее порывы сдерживал надменный, еле заметный кивок Сорокиной и ее «здр-р…» – сквозь плотно стиснутые зубы, что, наверное, должно было показать, какая важная птица сорока в сравнении с дроздом.

На этот раз Сорокина была сама любезность и даже обратилась к Веронике на «ты», ну словно они были самые разлюбезные подружки.

– Говорят, тебя из СП исключили?

– Исключили.

– Ну и гад этот Елкин, – сказала Сорокина. – Почему-то с Родендрона взял сто баксов, а с меня целых пятьсот – и это вместо того, чтобы, наоборот, нам, авторам, платить. Я тебе что посоветую – напиши на него письмо министру Мидинскому. Он вроде тоже член СП, разберется.

– Будет он из-за какой-то Дроздовой разбираться.

– Из-за Дроздовой не будет, а если подпишемся под письмом мы (тут Сорокина кроме себя назвала еще несколько фамилий известных в Энске культурных деятелей) – будет.

Вероника не любила писать писем – не только министрам, а и вообще, – о чем и сказала Сорокиной.

– Зря, – огорчилась Сорокина. – Очень выигрышно бы получилось. Когда-то исключали Пастернака, теперь – тебя.

Сравнение с Пастернаком Веронике понравилось, но она осталась при своем.

Сорокина разочарованно попрощалась.

 

2

Вероника уже было снова направилась на кухню, откуда шли вкуснющие призывные запахи, как опять позвонили.

Это была поэтесса Надежда Лакова, прежде работавшая юристом Красного Креста. Веронике она была симпатична хотя бы тем, что при встрече не важничала, а всегда загадочно улыбалась.

– Я знаю, что вас исключили, – без всякого вступления начала Лакова. – И вы, наверное, будете писать Елкину письмо. Так вот, подобные письма всегда нужно начинать с вопроса «почему»? Почему не предупредили? Почему не учли пункт 3.4 – «помощь начинающим писателям» – и пункт 3.6 – «забота о ветеранах литературы»? Почему нарушили мои, то есть ваши конституционные права? Если ответчик уходит от ответа, пишет обтекаемо, следует повторно послать письмо. И снова – «почему?» «Почему вы не ответили на мои предыдущие вопросы?» В случае повторного увиливания от ответа можно усмотреть в действиях ответчика преднамеренно уклонение от ответа (последние слова Лакова выделила голосом). А это уже статья. Но прошу на меня не ссылаться. Сразу откажусь: ничего не вижу, ничего не знаю, ничего никому не скажу. Это мой принцип…

В трубке раздался отбой. И снова позвонили – на этот раз в дверь.

Посмотрев в глазок, Вероника увидела поэта Кочеткова, с которым за все годы членства в СП не обменялись и парой фраз: настолько Кочетков был «вещь в себе». И надо же, стоит перед дверью навытяжку как пионер – с черным портфельчиком и с букетом красных революционных гвоздик. Растроганная донельзя, она открыла дверь.

– С юбилеем вас! – и Кочетков неловко втиснул Веронике в руки букет.

– Спасибо. Раздевайтесь, – предложила она Кочеткову снять его огромную заячью доху.

В доме топили на совесть, и все, кто ни приходили к Веронике и Гюльмамеду оглы, говорили: «Ну и Ташкент тут у вас…», не подозревая, что Гюльмамед оглы и впрямь был родом из Ташкента. Но Кочетков мрачно, уводя взгляд в сторону и стянув с себя лишь облезший заячий треух, пробурчал, что вообще-то он по делу.

Вероника жестом пригласила незваного гостя в детскую, где после отъезда дочки Маши она устроила себе писательский кабинет, и предложила сесть в свое любимое вольтеровское кресло, обнаруженное Гюльмамедом оглы на городской свалке и им же отреставрированное. Однако Кочетков садиться не стал, а устремился к окну.

– Хороший у вас вид, прямо на парк. А у меня, елки-палки, – во двор. Одни мусорные контейнеры и вижу. А это что за животное? – показал он на картинку, висевшую над компьютерным столом.

– Это не животное. Это муха-цокотоха, – ласково посмотрела Вероника на картинку – обложку своей первой книжки, которую она прочитала пяти лет отроду.

– Чуковского, что ли? – хмуро спросил Кочетков.

– Чуковского. По этой книжке я читать научилась. И моя дочь – тоже. Да многие дети.

И Вероника, не удержавшись, с чувством продекламировала:

– «Муха, Муха, Цокотуха, позолоченное брюхо! Муха по полю пошла, Муха денежку нашла…» Какой ритм, а!

Вероника могла бы сказать и другое: что с чуковской мухой ее роднило и детское прозвище – «Стрекотуха»: почему-то она вместо «цокотуха» всегда говорила «стрекотуха». Впрочем, это одно и то же. Тем более Вероника на самом деле любила пострекотать, то есть рассказывать без устали всем, кто ни попадался на ее пути, разные забавные истории, чаще всего, конечно, выдуманные, но не без зерна правды.

Вот и водителю пассажирского автобуса Гюльмамеду оглы однажды посчастливилось услышать стрекотанье Вероники, когда ее место, по случайности, оказалось рядом с его, водительским. Из этого стрекотанья Гюльмамед оглы неожиданно для себя узнал, что росли они с Вероникой в одном и том же детском доме. И он даже вспомнил смешную белобрысую девчонку, которая засыпала и просыпалась с книжкой в руках. И книжка эта была про муху-цокотуху.

– Да, – призналась смущенно Вероника. – Это было единственное, что мне напоминало маму и с чем я пришла в детский дом.

Через какое-то, не такое уж долгое время, Гюльмамед оглы сделал ей предложение: «А теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться…»

 

3

Естественно, ни о чем подобном Вероника распространяться не стала. Ведь это было слишком личное.

– Может, он и гений ваш Чуковский, – вытирал Кочетков скомканной тряпицей красное от перегрева лицо, – но не надо было ему писать такие книжки. Из-за этой цокотухи, елки-палки, наши дети преступниками растут.

Он недовольно посмотрел на кресло-вольтерьянца, хотел сесть, но почему-то передумал и рухнул на стул.

– Детское сердце, оно все впитывает… А тут смакование издевательств, четвертование, кровопийство…

Вцепившись в портфельчик и глядя куда-то вдаль, Кочетков выразительно, даже с каким-то сладострастием произнес:

– «…руки-ноги он Мухе веревками крутит, зубы острые в самое сердце вонзает и кровь у нее выпивает…»

Веронике стало не по себе – «шиза он, что ли» – но усилием воли она заставила себя поддержать разговор, чтобы Кочетков не догадался, что ей не по себе:

– Я не обращала на это внимания. Мне сама Муха очень нравилась – добродушная, гостеприимная…

– Да уж… Широкая душа, елки-палки… Нараспашку. Вот и получила. Никто не заступился, все по щелям попрятались. «Пропадай-погибай, именинница!»

– Но в конце-то… – забыв о своих страхах, засмеялась Вероника. – В конце-то муха была спасена и злодей наказан. Значит, добро победило зло.

– Как же – «победило»… Не хотел вам говорить, но теперь скажу. Вы уже, конечно, знаете, что вас исключили из СП…

– Знаю, – радостно сказала Вероника, снова вспомнив про исключение Пастернака, с которым она в этот день чувствовала родственную связь. – Сегодня утром заказное принесли.

– Исключили не одну вас. Исключили меня, Жженову, Котловайнена, Грызунова… Всего тринадцать человек.

Радость Вероники померкла. Ну не может быть сразу тринадцать Пастернаков…

– Тоже за взносы?

– Кого – за что. Я, например, обозвал Елкина подлецом. За то, что выборы подделал. Должны были выбрать Жженову, а выбрали его. Снова на пять лет. Но, должен заметить, против вас, единственной, проголосовали все члены правления. У остальных хотя бы по одному-два воздержавшихся.

– И… Водолазов… тоже, – не поверила Вероника. Как-никак она давала Водолазову рекомендацию в СП, подкармливала, когда тот был на мели. А на мели он был частенько.

– Да он первый. Какая она, говорит, елки-палки, писательница… Это про вас… Она, говорит, барыня. Живет за счет своего бюль-бюль оглы.

– Так и сказал?

– Так и сказал. Его-то самого никто не содержит, вот он и завидует.

У Вероники сильно забилось сердце. « “И кормила я вас, и поила я вас…” Предатель!». Она с трудом сдерживала слезы. Однако законы гостеприимства в их с Гюльмамедом оглы доме были священны, и она предложила Кочеткову:

– Хотите чаю? Или, может, кофе? По-турецки? Мой муж, Гюльмамед оглы, его отлично готовит.

– Мне кофе нельзя, – строго сказал Кочетков. – У меня давление.

Он достал из портфельчика листок.

– Мы тут написали протестное письмо против Елкина. Вы подпишете?

Кочетков протянул Веронике листок.

Письмо было трогательным и наивным: исключенные писатели убеждали власть в своей исключительной необходимости народу и в том, что народ платит им той же монетой.

– Нужно было проконсультироваться с Лаковой. Все же она юрист, – заметила Вероника.

– С Лаковой? Да она же секретарь у Елкина. Думаете, он сам додумался до заказных писем? Это ее рук дело.

Вероника благоразумно промолчала о звонке Лаковой и, перечитав письмо, обратила внимание, что ее фамилия стояла третьей после Кочеткова и Жженовой.

– А где остальные, Сорокина, например?

– Ее на премию готовят, а если Елкин узнает, что она подписалась, то характеристику не даст. Остальные, конечно, подпишутся. Не рабы же мы, елки-палки, в самом деле.

«Рабами» членов старого елкинского СП называл литературный молодняк. И хотя Вероника была согласна насчет рабства, все же примкнуть к новообращенным не спешила. Да и еще вопрос – нужна ли она им?

Получив листок с подписью Вероники и отправив его в портфельчик, Кочетков дал волю чувствам:

– Дрянной человечишка, – злобно сказал он о Елкине. – Захапал, елки-палки, «Милую малую родину» и печатает одного себя и таких же, как сам, – председателей. А чтоб остальные ему отстегивали.

– Дрянной, – с удовольствием и тоже злобно подтвердила Вероника.

– Надеется войти в историю, – еще более злобно проскрежетал Кочетков. – Но в историю войдут…

И он назвал несколько фамилий, тут же выскочивших у Вероники из головы. Тем не менее она кивнула в знак согласия и подбросила полешек в костер:

– Читали, что он пишет про депутата Лаптева? Сплошная клюква.

– Я прозу не читаю. Но вы напишите, напишите про клюкву, а я подпишусь. Могу примерчиков из области поэзии подбросить. «Моя душа как нежная улитка…» – процитировал он строчку из стихотворения Елкина, которое тот часто читал по радио. – А улитка, по Далю, «животное из отдела слизней». И я, елки-палки, буду иметь дело со слизнями… Нет уж, увольте!

И Кочетков, натянув треух, решительным шагом покинул кабинет Вероники, даже не кивнув на прощанье.

4

Между тем той был готов, и Вероника проследовала на кухню, где ее уже ждали плов, манты, салаты, зеленый чай и восточные сладости.

– А меня из СП исключили, – похвасталась Вероника. – Приходил Кочетков с протестным письмом, я подписала.

– Оно тебе надо? – философски отреагировал Гюльмамед оглы, раскладывая по тарелкам душистый, зернышко к зернышку, плов.

Веронике было не надо. И она не понимала, зачем подписала это письмо? Зачем ей этот СП – с предательством Водолазова и елкинской духовностью, о которую он, бедняга, уже, наверное, стер последние зубы. Она, Вероника, слава богу, давно не одинокая, есть с кем поговорить и кому похоронить. А с тех пор, как у Гюльмамеда оглы появилась своя «маршрутка», она могла не только полностью отдаться любимому писательскому делу, но и выпускать книжки за «свой счет», то есть за счет Гюльмамеда оглы. И пусть ее героиня – Маша – давно выросла и скоро сама станет мамой, рассказы Вероники про ту, еще советскую девочку, фантазерку и озорницу с маленьким фонариком в руке, который ей вручила сама муха-цокотуха, по-прежнему пользовались у юных читателей спросом.

 

5

Уже на следующий день слухи об исключении из СП «группы талантливых писателей» дошли и до СМИ. «С кем останется страна, если Елкин так будет разбрасываться кадрами?» – вопрошала известная городская сплетница – «Наша газета» – и просила министра Мидинского «поспособствовать».

Как же, как же… – насмешничала про себя Вероника. – Будет он заниматься какими-то писателишками. Ему бы с питерским Неделькиным разобраться. И зачем он только посадил его на нашу культуру? Это ж, надо, заявить на весь Энск, что воспитывался на «Лед Зеппелин» и «Пинк Флойд», а от других требовать патриотизма!

От огорчения Вероника забыла про обещание дочке Маше – не увлекаться сладким – и, достав из ящика писательского стола энзэ – шоколадку – тут же съела ее.

Настроение у Вероники поднялось еще больше, когда, зайдя в Интернет, она обнаружила детдомовскую солидарность – бывшие воспитанники детдомов, ставшие библиотекарями, учителями, многодетными мамами… выражали ей «ВКонтакте» свою поддержку и желание помочь материально. «Вот до чего дошло, – думала Вероника, – пока не исключат из СП и не узнаешь, как много у тебя друзей».

А пятнадцатого февраля исполнилось ее заветное желание: ей позвонила Калерия Львовна Добродеева и пригласила в свой литературный салон, в котором Вероника уже давно мечтала побывать.

6

Располагался салон в обыкновенном хрущевском доме на последнем, шестом этаже и вела к нему не просто опасная лестница, а очень опасная – с большими дырами-воронками, словно оплавленными космическими пришельцами. Лестничные же площадки представляли настоящее кратерное поле, и у Вероники просто дух захватывало, когда она брала очередную высоту. Особенно опасалась Вероника за сохранность белой розы для хозяйки салона, хотя в магазине ее и упаковали в несколько слоев старых газет.

На площадке шестого этажа она остановилась, чтобы отдышаться и освободить розу. Но тотчас, как в каком-нибудь универсаме, дверь одной из квартир сама собой отворилась, и очень стройная и моложавая для своих лет дама с красиво уложенными «валиком» волосами, в длинном, с кружевами и воланами голубом платье и в расшитых бисером и тоже голубых туфельках, в каких нынешние женщины не ходят, устремилась к Веронике с распростертыми объятиями. Это была хозяйка салона.

 

Лихорадочно обрывая газеты и переживая, что ее застали за столь неэстетичным занятием, Вероника, наконец, вручила Калерии Львовне розу, и… И чуть было не повернула обратно. Из-за спины хозяйки салона выглядывал старейший член СП Измаил Григорьевич Стенькин, которого Вероника всегда старалась избегать по причинам необъяснимого поведения ее организма: к одним людям Веронику притягивало, около других она была ледышка ледышкой, ну а от третьих, как, к примеру, Стенькин, ее просто отбрасывало. Гюльмамед оглы объяснял это сверхчувствительностью Вероники: «Тебя даже снежинка может оцарапать», – не раз говорил он ей. Но сейчас Веронике грозила не просто снежинка, а целый снежный обвал в лице патриарха СП.

Наверное, все это отразилось на ее лице, так как Калерия Львовна, слывущая в Энске не только самой изысканной дамой, но и непревзойденным миротворцем (Вероника всегда представляла ее на месте Коллонтай – женщиной-послом), мгновенно среагировала и обозначила статус Стенькина:

– Старинный друг дома.

Что ж, против друга Вероника ничего не имела. Это их личное хозяйское дело. И сопровождаемая любезной Калерией Львовной, она последовала в гостиную, увешанную изображениями великих писателей – с бородами и бакенбардами.

 

7

За накрытым столом уже сидел человек в инвалидной коляске. Это был муж Калерии Львовны. Как и первого русского поэта, чей портрет кисти Крамского открывал здешний пантеон, его звали Александр Сергеевич.

Вероника поздоровалась с Александром Сергеевичем, пожала его руку, безвольно лежавшую на подлокотнике кресла. Рука была холодная, ну просто ледяная, зато улыбка, с которой Александр Сергеевич смотрел на писательницу своими чистыми, прозрачными глазами, была теплой и по-детски открытой. И эта его детскость так обрадовала Веронику (родственная душа!), что она почти примирилась с соседством Стенькина за обеденным столом.

Калерия Львовна, предлагая блюда, попутно рассказывала Веронике историю Александра Сергеевича (Стенькин как друг дома, конечно же, был в курсе). Из семьи потомственных музыкантов… окончил консерваторию… был выдающимся аккордеонистом… много концертировал. Калерия Львовна, выражаясь современным языком, была его продюсером и везде сопровождала мужа. Но двадцать лет назад с Александром Сергеевичем случилась беда – у него появилась дрожь в руках, а позже отказали ноги. Врачи констатировали болезнь Паркинсона. «С тех пор Сашенька ни разу не был на улице… Прогноз докторов самый неутешительный…»

Веронике показалось, что о «неутешительном прогнозе» не стоило говорить при Александре Сергеевиче. Возможно, ему это было больно. Но Калерия Львовна, словно угадав ее мысли, поспешила успокоить:

– Да вы не волнуйтесь. Сашенька плохо слышит.

И тогда Вероника задала вопрос, который задала бы на ее месте всякая женщина при виде ухоженной, красиво одетой и причесанной Калерии Львовны?

– И как вы со всем этим справляетесь?

– Дочери помогают. Они живут отдельно, но каждый день утром и вечером заходят ко мне.

Она сделала знак Измаилу Григорьевичу, и тот, мгновенно поняв ее, как понимают друг друга давно спевшиеся, близкие люди, приступил к обязанностям тамады.

Калерии Львовне он налил красного вина, себе – русской горькой, Александру Сергеевичу капнул в чай ложку коньяка и вопросительно посмотрел на Веронику.

Неизвестно почему, видимо, от волнения, Вероника выразилась не по-писательски, а по-детдомовски:

– Положите и мне ложечку коньяка.

Со стороны Измаила Григорьевича дунуло ветерком:

– «Положить»… Фрр… Фрр… Это же надо… «Положить»!

– А положите лучше две ложечки, – взыграло в Веронике ретивое. Все-таки она теперь не член СП и может говорить как хочется.

Ей «положили» с брезгливым выражением на лице. После чего Измаил Григорьевич, окинув орлиным взглядом заставленный яствами стол, воскликнул:

– За хозяйку!

– За хозяйку! За хозяйку! – с удовольствием отозвались Вероника с Александром Сергеевичем.

– Она такая… такая… – Александр Сергеевич не сводил с Калерии Львовны своих чистых глаз. – Я даже не знаю, какая она… Она каждый день другая.

И Александр Сергеевич через трубочку потянул чай с коньяком. Тремор в руках не позволял ему держать кружку.

Калерия Львовна наклонилась к мужу – поправить салфетку за воротом его рубашки.

– Ты, Сашенька, совсем зарапортовался, – сдержанно, но строго попеняла она ему.

И с улыбкой – гостям:

– Больше не дадим ему коньяку.

– Не дадим, не дадим! – подхватил Измаил Григорьевич.

Но было видно, что непременно дадут и что все это давно заведенная и известная всем троим игра.

8

Угощение было знатное – салаты, селедка, грибы, маринады, котлеты, горячая, рассыпчатая картошка…

– Хорошо! – то и дело восклицал Измаил Григорьевич, цепляя на вилку маринованный огурчик или ядреный грибочек.

– Хорошо, – улыбалась Вероника, расслабленная обильной, вкусной едой.

Довольная Калерия Львовна кормила с ложечки мужа.

– Я на днях про китайцев прочитал, – начал культурную программу Измаил Григорьевич. – Оказывается, они хоть и называются китайцами и живут в Китае, а все говорят на разных языках. Например, пекинец и шанхаец ни за что не поймут друг друга…

– Я тоже что-то читала на эту тему, – поддержала разговор Калерия Львовна. – Мне понравилась мысль насчет миролюбивости китайцев. Они никогда не завоевывали народы, а просто приходили на новые земли, прогоняли прежних администраторов и из бедных, нуждающихся государств быстро делали процветающие. Все были довольны.

– За Китаем большое будущее, – с важностью заявил Измаил Григорьевич, отправляя в рот порядочный кусок белорыбицы.

Веронике тоже было интересно про китайцев, но больше про них самих, сидящих за одним столом и вкушающих одну и ту же пищу. На первый взгляд, они были совершенно разные: Стенькин, как он однажды признался в какой-то газетке, из рода самого Стеньки Разина (хотя кое-кто считал, что это чистейшей воды пиар); Калерия Львовна – дворянского звания; у Александра Сергеевича в семье все музыканты; Вероника – детдомовская… Но в отличие от китайцев язык у всех у них – русский. У Вероники созрел тост:

– За дружбу! – подняла она чашку с остатками смеси из чая и коньяка. – Дружбу разных людей и народов!

Все расцвели улыбками и согласно выпили. После чего разговор как-то естественно переключился на литературу и, естественно, на Елкина – какая ж литература без его «Милой малой родины».

Измаил Григорьевич похвалил Елкина:

– Вот кто дело делает! Не то что эти крикуны, ни на что негодные.

«Уж не знает ли он про письмо? – мелькнула у Вероники тревожная мысль. – С чего это он про крикунов…».

– Он печатает таких же, как сам, председателей. И, между прочим, за государственные денежки. А других, не-председателей – за их собственные. И выборы подделал. Жженову должны были выбрать, а выбрали снова его и снова на пять лет, – повторила она жалкие слова Кочеткова, чувствуя, что и сама становится жалкой.

Измаил Григорьевич едко усмехнулся:

– Ну и что! И раньше так делали. Всегда так делали. Не нам с вами менять традицию. А может… – он хитрò взглянул на Веронику. – Может, вы хотите бунта? – Он отвернулся и засмеялся, не разжимая губ. И снова повернулся. – Так вас же первых…

Веронике бы помолчать, уступить уважаемому члену СП, но она упрямо продолжала свою жалкость:

– Пиарит депутатов, елки-палки, а те ему – золотое перо, – неожиданно для себя выразилась она по-кочетковски.

– Хм… «Елки-палки»… – выразительно посмотрел на хозяйку салона Измаил Григорьевич. – И это говорит писательница! Да еще детская!

Калерия Львовна дипломатично увела разговор с обсуждения языковых проблем в финансовое русло:

– Вы, Вероника Васильевна, наверное, Веллера не слушаете. А Веллер объяснил, что теперь каждый может получить золотое перо и даже стать «гражданином мира». Нужно лишь заплатить сколько-то тысяч.

– Да что вы все по мелочам! – взорвался Стенькин, и от его мощнейшего биополя посыпались искры. – В корень нужно смотреть! Елкин сохранил «Милую малую родину». На сегодня он – лучший во всем СП. Потому и победил на выборах.

– «Побеждают лучшие и сильнейшие, и эти лучшие ужасны…» – вспомнила Вероника вслух еще одного своего любимого писателя – Булгакова.

– Хм… Хм… Нет, вы послушайте ее… Хм… Хм… – и Измаил Григорьевич одну за другой опрокинул в себя несколько рюмок русской горькой, как бы гася жар своего биополя. – Крикуны эти. То Елкин им не нравится, то Неделькин. А Неделькин, между прочим, спонсирует наш литфонд.

«Ваш литфонд», – хотела поправить Вероника, но вместо этого сдержанно заметила:

– Так что же, крикуны не люди? Может, разобраться надо.

– А я считаю, что правильно Елкин сделал. И Мидинский – тоже. Пора очистить ряды, – не шел на компромисс Стенькин.

Хозяйка, кончившая кормить мужа, встрепенулась:

– Это правда, Вероника Васильевна, что вас исключили из СП?

– Не исключили, а сняли с учета, – уточнил зачем-то Стенькин.

– Какая разница, – поморщилась Вероника. Разговор этот ей совершенно не нравился.

– Большая, – ухмыльнулся Стенькин. – Русский язык нужно знать. Вот меня исключали, так и исключали. Это еще при бывшем председателе, Мишуткине, – кивнул он Калерии Львовне.

И она тоже кивнула ему: мол, знаю, знаю.

– …говорит: я тебя исключаю. А я ему, – голос Измаила Григорьевича наполнился энергией глубинной ярости, – не ты меня принимал, не тебе меня и исключать! Сразу отстал.

Он налил себе водки и выпил без всякого объявления тоста, после чего снова налег на закуску.

9

И тут Вероника впервые задумалась: а что это такое – СП? И зачем он нужен Стенькину, да и другим тоже? При нынешней-то свободе! Ведь после изгнания тринадцати там осталось всего… она мысленно посчитала… – всего десять, включая иностранных граждан и лиц без гражданства. Последних стали принимать в СП еще в девяностые, при Мишуткине, ныне эмигрировавшего на родину предков. Правда, отчего-то иностранцы взносы не платили, хотя и пользовались всеми льготами СП. То есть их поддерживали и свои, и наши; и там, и здесь у них издавались книги.

Что удивительно, принципиальный Стенькин против этого не возражал. Он как бы этого не замечал. Зато в своих брошюрках продолжал бить по читательским головам: «Так надо жить… так надо жить…». То есть исключительно честно и праведно.

В остальном Стенькин был, конечно, колоритная личность – сверкающие черные глаза, черная же, без единого седого волоска грива чуть ли не до плеч, голос, что труба иерихонская… Вероника одного не могла понять, что связывало с ним утонченную, хрупкую Калерию Львовну?

Она взглянула на хозяйку салона, та улыбнулась ей в ответ:

– Ну и что будете предпринимать? Подадите апелляцию?

Вероника обернулась: Стенькин потупил заинтересованный взгляд.

«Кажется, разведка боем?» – усмехнулась Вероника.

– А ничего. Щи буду варить. Мой муж Гюльмамед оглы – большой охотник до щей.

– И правильно, – одобрил Стенькин. – Жена да убоится мужа. А то моду взяли – писать. Не женского ума это дело.

Да… Выйди за такого замуж… Запилатит в первый же год. И Вероника в который раз порадовалась, что вышла не за члена СП, а за своего, детдомовского, с обыкновенной профессией.

Калерия Львовна постучала ножом по тарелке.

– Минутку! Александр Сергеевич что-то хочет сказать.

Александр Сергеевич повернулся к Веронике со Стенькиным:

– Я очень, очень вам благодарен, что оказался в вашем кругу. Что вы почтили нас своим присутствием, своей беседой… Настоящие писатели теперь редкость…

– Настоящих писателей теперь нет, – изрек Стенькин, с наслаждением погружаясь в мякоть сочного брусничного пирога. – Ушли вместе с великими стариками. – И он показал взглядом на пантеон.

Великие старики не состояли в СП! – чуть было не ввернула Вероника, но вовремя спохватилась.

– Ну что вы, Измаил Григорьевич! Вы – настоящий! – взволновался Александр Сергеевич и молящим взглядом обратился за поддержкой к Калерии Львовне.

…И кто из них жертва? – думала Вероника. – Он, прикованный к коляске, к жизни без воздуха, без деревьев, без травы… Или все-таки она, проведшая цветущие женские годы соломенной вдовой, ухаживая за инвалидом?

«Милости хочу, а не жертвы», – внезапно всплыли строчки из Евангелия. Но был ли это ответ, Вероника не поняла. Да и мог ли он быть вообще для стороннего лица?

 

10

Она придвинулась ближе к Александру Сергеевичу, положила свою горячую руку на его почти безжизненную и ледяную и крикнула ему в самое ухо:

– Вы! Вы – настоящий!

Александр Сергеевич слегка отпрянул и смущенно улыбнулся, из чего Вероника сделала вывод, что не так уж плохо он и слышит.

Калерия Львовна, подобно умелому кормчему, ловко перевела стрелку.

– Говорят, готовится книга воспоминаний о Баженове. Очень хотелось бы почитать.

– Да, человек был незаурядный, – вкусно почмокал Измаил Григорьевич. – Бывало, выхожу из райкома, а навстречу Баженов – строгий, важный, на тебя и не смотрит. Но если рядом оказывалась какая-нибудь молодая и симпатичная, тут он совершенно менялся: глазки становились голубые-голубые, голосок – нежный-пренежный…

Измаил Григорьевич замолчал, видимо, предался воспоминаниям. И Вероника позволила себе продолжить литературную беседу:

– Недавно рассказ писателя Рокотова читала. Будто прошли столетия, и вот в потустороннем мире Булгаков и Сталин идут рядом и договаривают о том, о чем когда-то не договорили. Ну совсем как Иешуа и Пилат в «Мастере…»

– Да никогда они не будут идти рядом! – взвился Измаил Григорьевич. – Какой-то там Рокотов… Пфрр… Пфрр…

С каждым мгновением биополе Стенькина все больше и больше накалялось:

– Иешуа – это дряблая, ни на что не способная личность! А в нашем, христианском Евангелии… – и Измаил Григорьевич с видимым удовольствием процитировал: – «И не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». Не может быть мира с Сатаной!

Калерия Львовна с беспокойством переводила взгляд со Стенькина на Веронику – и обратно. Александр Сергеевич сидел недвижно, глядя прямо перед собой. Его пушистые серебристые волосы светились над головой словно маленький фонарик. И глядя на этот фонарик, Вероника выговорила через силу:

– Так они ж в горних, в горних высотах… Там мир, но не меч…

И тут со стороны Стенькина полыхнуло таким термоядом, что фонарик над головой Александра Сергеевича тотчас погас, а у самой Вероники закололо в висках и мучительно отдалось в затылке.

«Ничего себе салончик. Да тут запросто можно в ящик сыграть» – и она мысленно перекрестилась, желая как можно скорее очутиться в родных стенах, рядом с Гюльмамедом оглы.

В это время Александр Сергеевич подался вперед.

– Дождь, – сказал он своим слабым, надтреснутым голосом.

– Что-что? – переспросил Измаил Григорьевич.

Калерия Львовна снисходительно улыбнулась:

– Сашенька фантазирует. У него это бывает. Вчера, например, сказал: «Хоть бы мне дожить до смерти».

Измаил Григорьевич захохотал:

– Ну, до этого-то мы все доживем.

Хозяйка встала из-за стола, подошла к окну, развела в стороны белый на розовом тюль.

– Ну какой же здесь дождь? Снег! Чистый, пушистый… «Снег чистый, чистый, светлый, светлый, пока летит, пока не тает…»

– Ваше стихотворение? – из вежливости спросила Вероника.

– Ну что вы! Я не пишу. Это стихи известной поэтессы Людмилы Шамардиной.

– Мгм… «известной…» – скривился Измаил Григорьевич. – Такими известными весь интернет забит.

Вероника тоже не слышала о Шамардиной, но предпочла не высказываться, ведь по нескольким строчкам трудно судить о поэте. К тому же ее внимание снова отвлек Александр Сергеевич. Дрожащими пальцами он показывал на экран телевизора, по которому беззвучно шли картинки, и повторял:

– Дождь, дождь…

Калерия Львовна подошла к приемнику, усилила звук, и все трое уставились на экран, где по пересекающимся черным дорогам с островками неубранного грязного снега неслось множество машин. А высоко над ними, по небу тянулся яркий лохматый шлейф – словно бы от самолета и в то же время и не от самолета. От самолета обычно лохматых не бывает. От самолета тоненькие, как нарисованные. Еще слышались мужские голоса, видимо, тех, кто снимал это видео. И, видимо, сидели видиолюбители в авто, где было включено «Дорожное радио». Доносились популярные мелодии шестидесятых – «У моря, у синего моря со мною ты рядом со мною…» Одна из песен «Туман, туман – на прошлом, на былом…» была из старого фильма «Хроника пикирующего бомбардировщика». Вероника поймала себя на мысли, что именно пикирующего бомбардировщика и напоминал ей небесный шлейф.

И вдруг… Голоса рванули матерком «А-а-а! Твою мать! Давануло…» Улицу осветило резким, как при фотовспышке, светом, и тотчас раздался взрыв, звон разбитого стекла, отовсюду полетели рамы и двери, а по улицам побежали люди. У многих по лицу текла кровь…

– Что это? – не поняла Вероника.

Похоже, не поняли и остальные. Александр Сергеевич, опустив голову, казалось, ушел в себя, а может, просто устал.

Наконец картинка исчезла, и женщина-диктор торжественным голосом объявила:

– Только что вы стали свидетелями метеоритного дождя над Челябинском. Пострадали несколько зданий, жертв, к счастью, нет. Ученые говорят, если бы траектория немного сместилась, дождь мог бы обрушиться и на наш Энск.

– Ну, что я говорил… – обвел торжествующим взглядом стол Измаил Григорьевич. – Не мир, но меч! Да то ли еще будет. Так рванет, что мало не покажется. Там… – и он показал взглядом наверх, – тоже кончается терпение.

«А у меня столько всего не сделано… – отчего-то вспомнила Вероника. И ей вдруг срочно захотелось доделать все, что она раз за разом откладывала на потом.

Она сослалась на головную боль и, пожав на прощанье руку Александра Сергеевича, покинула салон.

11

…Дома Веронику встретил Гюльмамед оглы и, снимая с нее шубку, сразу заметил неладное.

– Почему глазки грустные? «Где убийца? Где злодей?»

– Ты что не слышал? Метеоритный дождь в Челябинске. Еще бы чуть-чуть и нас бы захватило.

Об остальном Вероника предпочла умолчать, чтобы не переживать по новой. Но за чаем она расслабилась и мало-помалу рассказала мужу обо всем, что произошло в салоне Калерии Львовны.

Гюльмамед оглы погладил ее по голове как маленькую девочку:

А у нас сюрприз: Маша прислала посылку. С сапожками для юбилярши. «А сапожки не простые. В них застежки золотые…»

Он принес на кухню посылку с подарком дочери, и Вероника тотчас надела красивые сапожки. И до того они пришлись ей по душе, что она пустилась в пляс, напевая строчки из любимой книжки своего детства:

Сапоги скрипят,

Каблуки стучат,-

Будет, будет стрекотуха

Веселиться до утра:

Нынче Муха-Стрекотуха

Именинница…

Гюльмамед оглы улыбался, глядя на Веронику, и хлопал в ладоши.

«Ах, как это замечательно, когда тебя любят, когда тебя помнят… билась внутри Вероники радостная мысль. Но главное, метеоритный дождь никого не убил, а в их Энске и вообще прошел мимо. И, значит, Стенькин не прав, боженька милосерд…»

Внутри у Вероники разгорался маленький фонарик. То-то было весело, то-то хорошо!



* СП – Союз писателей. Создан в СССР в 1934 г. (постановление ЦК ВКПб от 23.04.1932 г.)

** Той – праздник