Вперед в прошлое

«70-е – это абсолютный цинизм. Все уже все понимают, что так жить нельзя, но живут. У меня нет ностальгии, я не хочу назад. Очень много было унизительного. Мы же не покупали ничего. Мы доставали. Нам не продавали – нам выкидывали. Тут выкидыш, там выкидыш…»

В Национальном музее открылась выставка «Однажды 40 лет назад. Вещи 70-х рассказывают». Сейчас эти вещи – парадные фартучки школьниц, арифмометры, виниловые пластинки, чулки по форме ноги, авоськи и вазочки – относят к категории «винтаж». Все винтажное сейчас в моде.

Можно подумать, что люди ностальгируют по тем временам, когда жизнь казалась проще, стабильность была признаком благополучия, перспективы исключали авантюризм и прочее. 70-е годы – это детство и юность целого поколения, прекрасное время. С другой стороны, за прошедшие 40 лет наша жизнь изменилась радикально, поэтому сейчас реалии 70-х вызывают у нас вполне понятную улыбку. Вещи тех лет ценятся как оригинальные артефакты, лишенные, может быть изящества, но исполненные прямого утилитарного смысла.

На выставке есть вещи, которые именно в 70-е годы поступали в музей как эталонные образцы. Есть платьица, сшитые у нас на фабрике, мужская парадная рубашка с заонежской вышивкой, темного дерева полированный платяной шкаф с замком, замшевые зимние сапоги… Есть вещи, которые ушли в прошлое – арифмометр, селекторный телефон, «колы» в дневнике.

Директор музея Михаил Гольденберг  вспоминает 70-е годы с улыбкой но без придыхания:

Михаил Гольденберг

Михаил Гольденберг. Фото: Михаил Никитин

— 70-е – это абсолютный цинизм. Все уже все понимают, что так жить нельзя, но живут. Весело, радостно.  Наибольшее количество фотографий – с демонстраций. Человек на демонстрации одевался прилично. Я приходил в болоньевом плаще – писк моды. За каждым демонстрантом был закреплен свой лозунг или портрет члена Политбюро – под роспись в комитете комсомола. Однажды я с портретом домой пришел – не успел сдать.

У меня нет ностальгии, я не хочу назад. Очень много было унизительного. За сосисками, куском мяса к Новому году, за майонезом и бутылкой шампанского ездили в Ленинград.  Этнография была во всем. Заходишь в вагон:  проводница в телогрейке, в платке, в руках ведро с углем… За рубль она открывала лючок в полу, куда можно было положить мясо. Потому что иначе мясо потечет. Мы же это помним: открывает человек вагонную полку, а там подтеки крови — кто-то вез мясо.

Мы же не покупали ничего. Мы доставали. Нам не продавали – нам выкидывали. Тут выкидыш, там выкидыш. Я подарю музею авоську. Это такая штучка, которую кладешь в карман: авось, что выкинут. Что-то будут давать. Какой глагол! Не продавать, а давать. Хамство продавцов было удивительным. «Вас много, а я одна!» — это стало устойчивым выражением. Продавщица в овощном запросто могла разозлиться и вообще уйти, закрыв ларек.

Но было очень много хорошего: винегретик, селедочка, бутылка с зеленой этикеточкой… Цены не менялись годами. Я их все помню: эскимо – 11 коп., батон – 15 коп., молоко – 28 коп., чай «со слоном» – 24 коп. Хорошо было. Думать не надо. За нас вождь думал. Мы не были диссидентами и не выходили на площадь, но фига в кармане была.

Были в этом времени свои «плюсы», были «минусы», но в целом назад не хочется. Надеюсь, что молодежь лучше нас – свободнее и демократичнее, что нет в ней феодального чинопочитания и других неприятных вещей, воспитанных в пору нашей юности.

Анна Гриневич