После войны

«Мои бабушка и дедушка о войне почти не рассказывали, не любили переживать заново ее ужасы. А мама хорошо помнит свое детство. И меня осенило: а почему бы не написать о детях, появившихся после Победы? Они же родились в особенное – очень радостное, хоть и нелегкое еще время». Рассказ читателя «Республики» о послевоенном Петрозаводске.

В преддверии 70-летней годовщины Победы принято вспоминать, писать, говорить о ветеранах Великой Отечественной войны, тружениках тыла, пленниках блокады и концлагерей. И это правильно. Хотя, конечно, помнить их мы должны всегда, а не только 9 Мая. К сожалению, мои деды и бабушки ушли из жизни, когда я еще была очень мала и слова-то в предложения складывала с трудом. Спросить их о чем-либо я тогда еще не могла, а теперь уже не смогу. Поэтому я решила узнать побольше о них у своей мамы. Но оказалось, что ее родители о войне почти не рассказывали, не любили переживать заново ее ужасы. Мама вдруг вспомнила свое детство. И меня осенило: а почему бы не написать о детях, появившихся после Победы? Они же родились в особенное – очень радостное, хоть и нелегкое еще время.

Тогда, во второй половине 40-х, продукты, табак и даже простые валенки выдавались только по талонам. Какие уж там игрушки или наряды? Но мамино лицо так светится, когда она вспоминает свое детство. Может, потому, что детство – все-таки счастливая пора.

Бабушка моя, вернувшись после эвакуации в родной город, всю жизнь потом боялась войны. То и дело причитала: «Что угодно! Только б не война!». Так рассказывает мама.

Жили они в то время в Петрозаводске на Малой Слободской улице, которую все называли просто «Слободка». Похоже на название какой-то деревушки. А такой и была эта улочка — сельский островок в центре города, утыканный деревянными избушками. В маленьком домике, где была только одна комнатка, кухня да кладовка, размещались сразу девять человек: мамины бабушка и дед, родители, нянька и четверо ребятишек.

— Страшно, как подумаешь! — вспоминает мама, — А ведь не тесно было! И всем места хватало!

Мама моя с двумя сестренками на одной кровати спали: двое вдоль, третья – поперек, в ногах; брат — на раскладушке; все остальные — в кухне: родители – в закутке за печкой, бабушка с дедом на скамьях. Летом холодную кладовку освобождали от скарба, и родители перемещались туда. В кухне же определили и няньку.

Откуда, кстати, эта нянька – тетя Маня – взялась и когда у них поселилась, мама даже не может припомнить. Дом у нее вроде сгорел, а она одинокая была. Ее и приютили мамины родители. Вот так она и осталась, в няньках. Денег ей, конечно, никто не платил. Да и откуда! Просто жила с ними, как член семьи. С детьми возилась, гуляла. А они ее так и называли — няня Маня.

Куда, казалось бы, взрослые-то смотрели, приглашая Маню к себе: самим развернуться негде. Но эта мысль даже в голову почему-то никому тогда не пришла.

В детский сад ходил только мамин брат – самый старший из четверых детей. А потом няня Маня появилась, и вопрос о садике для девчонок отпал. Хоть и любили девочки няню свою, но и брату страшно завидовали. В садик хотелось всем.

Все на улице знали друг друга, в лицо, по имени и даже по фамилии. Дружили? Нет, скорее, были одной семьей. Маленькой, моя мама, как и другие дети, часто оставалась ночевать у соседей: то у одних, то у других. Принимали везде, как свою. Двери в домах не закрывались. Дети гуляли даже за полночь. Особенно, летом, когда белые ночи наступали. Родители домой никого не загоняли. Совсем не боялись за них. А чего бояться-то? Кого? Война-то закончилась!

Конечно, многого тогда не хватало: и продуктов, и одежды. Но это для взрослых. Детям так отнюдь не казалось. Другой жизни они не знали, поэтому с радостью донашивали одежду старших братьев и сестер, ходили в перешитых из старья платьях и штанах.

Летом в гости к бабушке приезжала ее глухонемая сестра. Она неплохо шила. Строчила девчонкам платья на старой машинке «Зингер». Это чудо механики до сих пор живо и исправно работает. Правда, капризничает иногда по старости. На этой чудо-машинке дед даже рукавицы шил меховые. Самую толстую материю брала!

Родители работали: мамина мама – кондуктором, отец – шофером. Огород овощем кормил, озеро — рыбой. Отец своими руками лодку сделал. На ней и рыбачил. Лодку оставлял прямо на берегу (набережной тогда еще не было). Никогда лодку свою он даже веревкой не привязывал: никто без спросу не возьмет.

Да подрабатывали еще. Цветы, например, искусственные делали и продавали у кладбищ. Детишки помогали.

Мама с сестренками, как и все дети, обожали сладости. Соберутся, пошепчутся, кто сколько копеек на завтраках сэкономил. Подсчитают и в магазин. Возьмут две-три конфетки шоколадных или сырок плавленый, домой принесут, ножиком разрежут на кусочки, чтоб каждому досталось и всей семьей чай пить садятся.

На дрова не тратились. Мимо Слободки по озеру часто ходили баржи, и к берегу то и дело прибивало потерянные ими бревна. Мужики вытаскивали их из воды и выкладывали здесь же на просушку. Каждый знал, где чья «кучка» и никто к чужому даже не прикасался. Потом бревна раскатывали по дворам, пилили, кололи.

Водопровода, конечно, слободка тогда не знала. А в каждом доме — ребятишек орава. Попробуй-ка на стирку, к примеру, натаскать столько воды. Поэтому белье полоскали прямо в озере. Зимой специально для этого мужики прорубь вырубали.

Целыми днями: зной ли, мороз, пропадали детишки на улице. Летом раздолье: чижик, казаки-разбойники, прятки, всех игр и не перечесть. В Онего купались. Рядом с озером дом чей-то стоял. Так на его завалинке пацаны трусы свои сушили. Обмотаются полотенцами по пояс, снимут трусы, отожмут, обколотят их о бревна и на завалинку разложат – сушиться, а сами рядом пританцовывают. От холода. Купальный сезон открывали рано. Едва лед сойдет.

Маму и ее сестер на летние каникулы обычно отправляли в деревню, к знакомым. Перед отъездом родители всякий раз покупали каждому по соломенной шляпе – в те годы самый дешевый головной убор. В деревне тоже целыми днями на свежем воздухе, в дом прибегали только поспать да поесть. Всякая еда в то время вкусной казалась. Мама говорит:

— Загусту делали. Это разведенная в воде ржаная мука с маслом подсолнечным. Или кисель, например, из овса. Мы тогда думали, вкуснее ничего не бывает!

Как постарше девчонки стали, окно настежь раскроют, на подоконник граммофон поставят, заведут, нарочно по комнате ходят туда-сюда, будто заняты чем-то, а сами на улицу поглядывают – не идет ли парень какой.

Зимой на коньках катались. Коньков вместе с ботинками никто из ребятни тогда не видал даже. Лезвия коньковые на веревочках к валенкам привязывали и щепочкой закручивали — фиксировали потуже, чтобы не отцепились. Валенки быстро протирались от веревок. Родители, конечно, ворчали для порядка:

— Валенок на вас не напасешься.

С горок катались ледяных. Кто на чем: на картонках, портфелях, санках. Особым шиком считалось скатиться стоя, «на валенках». Излюбленное место петрозаводской ребятни — горка у вечного огня всегда собирала очереди желающих прокатиться. Конечно, вечного огня там тогда еще не было.

Катание с горки в послевоенном Петрозаводске

Фото из семейного архива Юлии Поповой

— Я когда закат видела яркий такой, алый, всегда с ужасом думала: вот где-то война началась, — рассказывает мама.

Нередким явлением в то время были учебные воздушные тревоги. Их объявляли по радио и громкоговорителям на улицах. Все спешно занавешивали окна, бежали в ближайшие бомбоубежища. Каждый обязан был знать, где это убежище находится. Зазевавшегося прохожего могли уложить на носилки, перебинтовать и отнести в безопасное место. Разрешения у прохожего, ясное дело, никто не спрашивал.

Самыми чудесными днями для ребятни, безусловно, были праздники: Новый Год, Первое мая, День Победы. В каждой семье на слободке имелся флаг, который вывешивали на дом в такие дни. Улица расцветала.

В один из таких дней моей маме кто-то из ребятишек подарил настоящее сокровище: три мебельных гвоздика. Желтые гвоздики ослепительно сверкали на солнце. И мама в полной уверенности, что это ничто иное как настоящее золото, долго раздумывала над тем, какое достойное им применение найти. И нашла. Она воткнула гвоздики в одно из бревен родного дома. Подумала: когда снесут дом, она его по этим гвоздикам сразу и узнает.

Когда маме исполнилось семнадцать, она присутствовала на закладке капсулы с посланием для молодежи 2000 года.

— Народу море было, — вспоминает мама, — Тогда казалось 2000 год – это так не скоро. А вот и он уж 15 лет назад прошел. 21 век вообще рисовался нам каким-то космическим. Конечно, мы верили, что к тому времени никаких войн уже не будет.

P.S. Прошло много лет. Дом маминых родителей действительно снесли. Но своих гвоздиков мама так и не нашла. Бревна вмиг растащили какие-то чужие люди.

Абзац
comments powered by Disqus