Обуглившиеся остатки Екатерининской церкви многим петрозаводчанам видеть больно. Люди обращаются в епархию с готовностью помочь – рублем или делом. Но, поскольку храм признан памятником архитектуры, прежде чем начать его восстанавливать, необходимо провести историко-культурную экспертизу. Сделать это имеют право только специалисты, аттестованные в Министерстве культуры России. Но, как выяснилось, сейчас таких специалистов, которые могли бы дать соответствующее заключение, в республике нет. И это не новость, если вспомнить историю с печально известным кинотеатром «Сампо». Его защитники тоже хотели выяснить, является ли здание вновь выявленным объектом культурного наследия, но пока они искали специалиста, кинотеатр фактически сровняли с землей.

«Насколько мне известно, эксперт получит лицензию 22 мая, — сообщила на совещании в правительстве республики карельский министр культуры Елена Богданова. – Поэтому придется подождать».

Статус памятника архитектуры обязывает. По закону, когда случается такая беда, специалисты должны не только выяснить, насколько безопасно строительство на остатках бревен, но и сделать обмеры, производя при этом фотофиксацию. Причем длиться все это будет как минимум месяц, и тут уж ничего не поделать. Более того, занятие это не бесплатное – за проведение экспертизы придется заплатить 76 тысяч рублей.

После того как заключение будет получено, следующим этапом станет разработка научно-проектной документации. Опять же, статус памятника архитектуры обязывает к тому, что бумагам предстоит пройти массу согласований. Хотя бы потому, что храм – это место, где собирается большое количество людей, следовательно, должны быть соблюдены требования безопасности. На эту процедуру уйдет еще полгода – опять же, таковы требования закона. Стоимость этих работ – около 700 тысяч рублей. И уже только после этого можно будет приступить непосредственно к восстановлению Екатерининской церкви. На все это, по подсчетам специалистов,  уйдет около 17 миллионов рублей, а по времени – не меньше года.

Горожане ждут

Сразу после того, как в Екатерининской церкви случился пожар, была создана рабочая группа по восстановлению храма под руководством архиепископа Петрозаводского и Карельского Мануила и главы Карелии Андрея Нелидова. Вчера на ее совещание пришли около двадцати предпринимателей, а также представители духовенства.

Вопрос, в сущности, был простым и сложным одновременно: что делать и как помочь? Услышав о сроках, необходимых для восстановления храма, Андрей Нелидов, мягко говоря, не обрадовался. «Понимаю, что есть требования федерального законодательства, мы не можем их нарушать, но горожане очень ждут восстановления храма. Нужно приложить все усилия, чтобы сделать это качественно и быстро. Я готов лично содействовать в решении проблем с бюрократическими формальностями», — пообещал губернатор.

Глава Карелии попросил министра культуры и своего заместителя Александра Воронова сделать все возможное, чтобы ускорить процедуру восстановления храма, насколько это возможно. «Не надо растягивать, если что-то можно сделать быстрее — делайте», -  сказал Нелидов.

С ним согласился настоятель Екатерининского храма, протоиерей Андрей Верещагин: «Люди приходят и говорят о том, что их здесь крестили, они здесь венчались. И даже плачут. Их не  интересуют наши проблемы с согласованиями и тому подобным».

Конечно же, всех волнует и финансовый вопрос. Да, многие люди сдают деньги, но 17 миллионов прихожане вряд ли насобирают, поэтому строительство будет осуществляться в том числе и за счет спонсорских средств. Андрей Нелидов, обращаясь к предпринимателям, сказал: «Я пригласил в этот зал людей, любящих Карелию, которым не все равно, что здесь происходит. На Руси всегда так было – когда случается беда, нужно объединиться и помочь».

По словам главы республики, финансирование восстановительных работ храма будет происходить из трех источников. Чем-то поможет республиканский бюджет, чем-то – епархия, ну а третий источник, как уже говорилось выше, – деньги спонсоров. Уже сейчас на первые работы требуется около миллиона рублей. В самое ближайшее время потребуется снять старинный колокол, который весит порядка 300 килограммов и в буквальном смысле висит между небом и землей.  Для того чтобы к храму смогла проехать машина, пришлось снести ворота.

Участники совещания поддержали предложение Нелидова создать оргкомитет по спасению храма, который, с одной стороны, будет оказывать любую необходимую организационную помощь, а с другой – курировать финансовые вопросы. В него в том числе войдут и представители бизнеса, готовые оказывать спонсорскую помощь.

С народным артистом РФ, лауреатом серьезных театральных премий мы разговариваем об ощущениях, которые испытывает актер во время работы, о традициях, неожиданных моментах и чувстве ответственности за всех.

— Слышала, что первый раз вы вышли на сцену в роли Чарльза Дарвина. Это было еще в школе. Насколько я знаю, сейчас ваши взгляды на происхождение видов здорово отличаются от дарвиновских, поскольку вы по-настоящему верующий человек. Это такая улыбка судьбы была?

— Это была простая история! Выводить из нее какие-то предчувствия не стоит. Я сыграл Дарвина только  для того, чтобы не остаться на второй год в школе – вот и все. А верующим человеком я был всегда, с самого детства.

— Вы заканчивали театральное училище в такое прекрасное время, когда свои театры были у великих режиссеров — Любимова, Товстоногова, Эфроса…  Сложно было выбрать свое направление?

— Действительно, было много  интересных режиссеров: и Гончаров, и Равенских, и Львов-Анохин, и Охлопков, и Товстоногов, и Любимов, и Эфрос. Каждый из них был яркой индивидуальностью, у каждого был свой подход к профессии. Конечно, выбор был. Но как-то судьба сложилась, что Андрей Гончаров, которого я очень люблю, пришел сам в училище и выбрал меня. Просто пришел и сказал: «А где Бочкарев?» И я был этим куплен.

— Он где-то вас видел?

— Думаю, ему просто кто-то сказал про меня. Ему нужен был герой, вероятно, такого плана.

— Какого плана?

— Ну, социального.

— Дальше у вас была возможность выбирать самому?

— Нет, я этим никогда не занимался. Я также не понимаю, что значит мечтать о какой-то роли, к ней всю жизнь готовиться…  Это, по-моему, глупо. Я верю в судьбу: приходит роль – значит, так надо, нет – значит, не твое. Эти встречи прелестны своей неожиданностью.

— Когда приходится делать серьезный выбор, на что вы полагаетесь?

— Какой выбор? Ролей? Сценариев? Партий? Жен? Я никогда не был коммунистом, я верю в Бога. Когда возникает сложная ситуация, иду к иконе Казанской Божией Матери, встаю на колени и молюсь. У меня такой вот выбор.

— Похоже на миф…

— Я не сочиняю мифов. Это реальность моя личная.

— Еще на миф похожа история про то, как вы в Загорск ездили просить прощения у Бориса Годунова перед спектаклем «Царь Борис» за то, что в пьесе есть убийство.  

— Это реальная история. Я всегда перед спектаклем прошу прощения и ставлю свечку за Бориса Федоровича. Если я играю историческое лицо, то поневоле вторгаюсь в область, связанную с обстоятельствами личной жизни этого человека. Это опасно, я так считаю.

— Но это же принцип театра!

— Что значит, принцип театра? Если бы это было выдуманное лицо – другое дело. Тогда это был бы плод фантазии автора, а здесь написано – Борис Федорович Годунов, великий царь.

— А как же Пушкин, например, писал про Сальери, основываясь на легенде?

— А мы про другое говорим.

— Пушкин же не пошел просить прощения у Сальери!

— Вы уверены? И чем он кончил? Голубушка моя! Думайте, что вы говорите! Понимаете, дело все в том, что за все надо платить. Мы же не знаем, может, Пушкин несколько ночей стоял на коленях… А если не просил прощения, значит, за это поплатился! Все накапливается, дорогая моя! Я в это верю. Точнее, я это знаю. У меня сейчас лежит фотография царской семьи. Каждое утро молюсь, прошу прощения за наше общее преступление. Мы же все причастны к предательству!

— То есть если вы берете пьесу, где есть персонаж, некогда существовавший, то вы…

— На Руси раньше как было? Вот стоит береза. Подходит человек с топором и, прежде чем срубить дерево, просит у него прощения. Другие были понятия души, духа. Все в мире связано! Что с нами сделали? Нас взяли и раскололи, и разбросали, и каждый сам по себе живет. Вот Петрозаводск. Хозяина нету? Нету. Дороги плохие, дома обшарпанные… Недавно мы были в Белгороде. Там все в порядке. А почему? Потому что там святой есть, Иоасаф Белгородский. А тут я смотрю на церковь Успения Богородицы – американцы деньги дают на восстановление, а наши – ни хрена! Памятник! Загородку почините!  Тьфу!

— Когда вы играли в Мольере, общались с ним?

— Для меня есть понятие внутренней жизни персонажа, а есть история, которая для меня не менее важна. История жизни вокруг. Если Мольер – то грех не поехать в Париж и поклониться. Почувствовать, что причастен к связям. И сразу открываются огромные ворота, взгляд другой становится на многое. Ты не один.

— Это со всеми авторами у вас происходит?

— В этом заключается профессия.

— Каким традициям театральной школы вы остались верны?

— В старом театре была прекрасная традиция от руки переписывать роли. Сейчас у меня студенты – все с ноутбуками. Их трудно убедить писать роли от руки. А здесь важен момент движения руки, которая откликается на то, что я думаю. Слово, каждая буква имеет свой звук. Это – принадлежность к нашей стае, нашему роду, нации. И каждое слово имеет свой цвет, оттенок, запах. Возникает букет, который тебя или задавит, или поможет. Такую книжечку с переписанной ролью я видел у Чулпан Хаматовой, которая играла Анну Франк в дипломном спектакле.

— Как вы относитесь к современной режиссуре?

— Я мечтаю работать с молодыми режиссерами. Любому мастеру полезно работать с молодыми.

— Нет ощущения, что молодые портят классику?

— Во время работы я и поправлю. И он будет портить так, как нужно.

— Было время, когда вы играли у Анатолия Васильева в «Школе драматического искусства». В знаменитом спектакле «Серсо» у вас была хорошая роль. Вы следите за судьбой этого режиссера? Он остался вам близок?

— Я его очень люблю. Считаю, что он гений, что и говорить. Толя Васильев – это наш театральный Колумб. Я все проверяю через него – а как бы он посмотрел. Для меня это дорого.

— Интересно было с ним работать?

— Понятно, что интересно. Но и безумно сложно. Его работа – это в чистом виде служение театру, он делает акцент не на зрителя, а на психологию происходящего. Это практически научное исследование. Это непросто. Надо обладать устойчивостью своей психики. Вообще актерство – профессия самоубийц. В театре идет процесс вытеснения своей личности… Николай Анненков, наш великий актер, говорил, что у него 5% только и есть на жизнь, остальное – театр. А у Васильева нужно отдавать 99, 9%. И в какой-то момент человеческая личность начинает бунтовать.

— Поэтому вы отказались от работы у него?

— Нет, не поэтому. Я понял, что я ему не очень нужен. Артисту необходимо чувствовать свою надобность. А я никогда не напоминал о себе. У всех актеров судьба по-разному складывается в театре. Я всегда тяготел к тому, чтобы быть в ансамбле. Судьба так распорядилась, что я не имею такой популярности, как другие артисты. Вроде бы я тоже снимался… Но, с другой стороны, у меня было преимущество – ложиться  краской в общее дело, в целую картинку. Когда Даниэль Ольбрыхский пришел на спектакль к Ежи Гротовскому, тот его не пустил. Присутствие такого Алена Делона помешало бы атмосфере в зале. То же самое и на сцене. Я люблю со звездами играть, но когда мы работаем «Дети солнца», то все внимание переключается не на индивидуальные выходы, а сосредотачивается на атмосфере. Этот спектакль не запланирован. В нем есть жесткая структура и при этом возможность внутренней импровизации.

— Импровизация – это подготовленная вещь или чистый полет?

— Я готов ко встрече с неожиданным. Это может быть только на радостном чувстве. Наш театральный бог Михаил Чехов говорил: «Я смотрю в зрительный зал и уже люблю его». Эта любовь дает возможность немножко гарцевать в роли и отпускать себя. Нюанс сегодняшнего мига может быть не запланирован. Это живое – оно самое ценное в театре.

— Бывали неожиданные моменты в спектаклях?

— Неожиданный партнер появился у нас в Ленинграде, когда мы играли «Маленького принца». Я играл летчика, а Леонид Сатановский — ученого, который говорил, что у него на планете живет старая крыса. Он рассказывает, а я смотрю, что именно в этот момент по порталу идет крыса. Медленно. Перед самым носом у зрителя. И никто из публики не верещит. Крыса по-деловому прошла и скрылась. Зрители решили, видимо, что это такой фокус. Заготовленный фокус был у нас в «Вассе Железновой». По ходу действия я подходил к стене и неожиданно для всех вынимал голубя. Однажды голубь перевернулся, и мне, чтобы его эффектно достать, пришлось бы сломать ему лапку. Тогда я просто отпустил его. Он пролетел над зрительным залом очень низко и сел снова мне на руку. Фантастика!

— Случается, что зрители помогают во время действия?

— Как-то в городе Сочи мы играли «Записки русского путешественника». Это свободный по форме спектакль, в принципе,   предполагающий общение с публикой. Иногда общение складывалось стихийно. По тексту я говорил: «Меня обокрали!»  И вдруг из зала раздалось: «О, и меня тоже!» Я говорю: «Да? Ну, рассказывай!» И он стал рассказывать. Зал даже возмутился: «Может, мы все сейчас будем рассказывать?» А в другой раз на реплику «Меня обокрали» какая-то бабка в зале кинула клич: «Товарищи, давайте соберем для артиста деньги!»… «Давайте, — говорю — собирайте!»

— Хорошо чувствуете публику?

— В спектакле «Дни Турбиных» я вторым составом играл Лариосика. А вообще его играл Евгений Павлович Леонов. Однажды у него проблемы возникли со здоровьем прямо на спектакле. Он два акта сыграл, а в третьем выйти не смог. И выпустили меня. Открывается занавес, я выхожу и чувствую, как у меня начинает гореть щека. Прямо ожог какой-то. Потому что открылся занавес, и все уставились в одно место – на меня: «Кто это?» Одним взглядом все 700 человек. Вот это был посыл!

— Наши зрители вам понравились?

— Очень! Зритель потрясающий!

— Что в нем потрясающего?

— Я вам скажу: у вас в театр ходит зритель, жадный до впечатлений. Я чувствую, как он соскучился по хорошей пьесе, как ему хочется размыслить… А самое главное – он открытый и сердечный. Просто прекрасный.

Иван Сильвестрович Пустоходов был настоящим советским чиновником. Его дар ничегонеделанья при полной видимости работы небывалого размаха заметил один комсомольский вожак на чулочно-носочной фабрике, куда молодой Иван устроился помощником мастера. На комсомольской работе он быстро смекнул: язык лозунгов и рапортов ему понятнее и ближе, чем шум цехов и замена иголок в барабане вечно ломающихся вяжущих машин. Энергичный бездельник Иван Сильвестрович быстро продвигался по карьерной лестнице номенклатурщика и вскоре занял кресло своего комсомольского протеже. Он легко сходился с «нужными» людьми, умело льстил, но мог и отстоять своё. В партию Иван вступил на взлёте своей комсомольской карьеры. Вступил по убеждению – засиживаться в комсоргах опасно – тёплые партийные места не пустовали. И как только ему предложили возглавить партийную ячейку на той же самой фабрике, он сразу согласился. Потом была работа в райкоме, должность в обкоме. Иван Сильвестрович обзаводился полезными связями, дружил с высоким начальством. Как-то после шумной охоты в заповеднике, организованной им по случаю приезда «высокого гостя из Москвы», а потом и богатого застолья для него приоткрылась дверь, страшно подумать, в святая святых – партийную элиту.

– А меня сможешь вениками отходить? – в парилку вошёл САМ.

Иван Сильвестрович только что хорошенько пропарил двух чиновников, сопровождавших ЕГО из Москвы, и, откровенно говоря, был не в форме. В парилке воцарилась тишина. Все ждали ответа.

– А как же, устраивайтесь поудобней! – как можно бодрее сказал Иван. Разве откажешь, когда САМ просит?

– Сильвестрович у нас крепкий, – оживились на полках, – как Че Гевара.

Это была шутка вечера – на плече радушного хозяина ещё можно было разглядеть две синие буквы: ЧЕ – тайный предмет юного воздыхателя. Кто-то из свиты вспомнил, что так звали товарища Эрнесто Че Гевару. Другие шутники отметили политическую прозорливость Сильвестровича: когда-то САМ встречался с героем Кубинской революции, и говорят, даже был дружен с ним.

– Крепкие нам нужны. – Скинув халат, грузное тело полезло на верхнюю полку.

– Вот сюда… осторожно, не обожгитесь, здесь шляпка от гвоздика торчит…

– Лёгкого вам пара, – учтивые чиновники направились к выходу.

– Сильно не поддавай, у НЕГО сердце… – успели шепнуть Ивану.

Во влажном воздухе парилки стоял запах хмеля и тонкий, еле уловимый аромат эвкалипта. Пустоходов деловито надел дублёные строительные рукавицы, вынул из деревянного корытца два душистых свежезапаренных берёзовых веника, окинул взглядом тушу кремлёвского гостя, будто примеряясь, откуда начать, и повёл вениками по воздуху, нагнетая жар над размякшим телом сильного мира сего.

– Хватит тебе, Иван, здесь всякой ерундой заниматься, – лёжа на полке, под выверенными ударами берёзовых веников довольно покрякивал столичный гость. – Пора тебя к делу приобщать.

От этих слов у Пустоходова заныло под ложечкой. «Неужто случилось? САМ… заметил… Значит, не зря я столько лет спину гнул?» – крутилось у него в голове. От переполнившей всё его существо нежданной радости тело налилось приятной негой. В голове зашумело, веники одобрительно захлопали по дряблому заду аппаратчика, оставляя после себя на бледной коже высокого гостя влажную листву. САМ сулил кресло директора на крупном металлургическом комбинате, а Иван уже видел себя в Москве. У Пустоходова перехватило дух. Позабыв о слабом сердце партработника, он плеснул на каменку добрый ковш воды. Горячая волна накрыла Ивана. В голове пошло кругом, стало хмельно, может, от нахлынувшего счастья, а может, от лишнего пара. Он забыл про всё на свете, руки тупо выполняли механическую работу. Лишь радостно шумели мысли: «Уж теперь я им дам! – мимо проплывали лица недоброжелателей. – Я им такое устрою!» – отыгрывался он на завистниках и всё бил и бил их ускользающие от наказания зады крепкими берёзовыми прутиками. «Уберите этого идиота! – кто-то испуганно заорал во влажном тумане его мечтаний, а прутики меж тем сами отыскивали красные зады клеветников. — Кому говорю! Уберите Че Гевару!»

Надолго запомнилась та банька Ивану Сильвестровичу. Столичного гостя  так и отправили домой в самолёте – лежа на животе. Пустоходову вместо кабинета и кожаного кресла металлургического комбината достался обитый дерматином стул директора его родной фабрики. Хорошо, хоть так отделался, справедливо полагал он. Еле замяли скандал. Помогли связи.

Перестройку Иван Сильвестрович встретил на том же стуле, с тайной надеждой и небывалым душевным подъёмом. В Москве кипели страсти: в борьбе за свои зашатавшиеся места чиновники были готовы перегрызть друг другу глотки. Отголоски этой закулисной войны долетали до периферии свежеиспечёнными резолюциями, указаниями, распоряжениями новых божков. Но всё это Ивана Сильвестровича пока обходило стороной. Обладая инстинктом животного, он, идя в ногу со временем, стал перестраиваться – с головой окунулся в ускорение, плюрализм, гласность и демократизацию. И первое, что сделал, – ускорил ремонт своего рабочего кабинета. В Крыму и на Кавказе вырубали уникальные виноградники, а в цехах чулочно-носочной фабрики на стенах цветились агитационные плакаты с антиалкогольной тематикой типа: «Водку пить – себе вредить» и «Из рабочей гущи выгоним всех пьющих».

– Пусть они там друг другу головы рубят, – говорил себе Пустоходов, – а я на плюрализме и гласности выплыву. Дай срок.

Он пристрастился гулять по цехам своей фабрики. Подолгу останавливался у когда-то понятных ему своей рабочей динамикой вязальных станков, со «знанием дела» о чём-то расспрашивал мастера и, наконец, похлопав его по плечу, возвращался к себе в кабинет.

— Смотри, Петрович, опять Пустоходов спешит на выручку, – смеялись вязальщицы при виде прогуливающегося по цеху директора.

– Выручка, бабоньки, у нас пятого числа каждого месяца, – улыбался в усы начальник цеха.

– Вот-вот, – зубоскалили те в ответ, – на неё-то он всегда первый.

Михаил Петрович не лез в бабьи пересуды – что с баб возьмёшь? Не то чтобы ему нравился Иван Сильвестрович (кому оно нравится, это начальство?). Пустоходов обычный карьерист – это было видно сразу, однако при всех недостатках директора Петрович, в тайне всем сердцем радея за родное предприятие, отмечал одно его ценное качество: у Пустоходова хватало ума не лезть в отлаженные его предшественниками производственные процессы. Не каждому начальнику это дано. А то залезет такой дурак в кабинет, всё равно что клещ – не сцарапнёшь его, не придавишь, не вразумишь, перевернёт всё вверх тормашками, переворошит, перекроит на свой лад, окружит себя такими же дураками, как сам, – загубит всё дело. Много начальства за тридцать лет своей работы повидал Михаил Петрович. Хорошие директора у них долго не засиживались. На примере печальной статистики своей фабрики он знал, что у толкового руководителя в России два пути – в Москву, а потом на Соловки. Те, которых Москва обласкивала, рано или поздно оказывались на великих стройках страны с кайлом да лопатой. Исходя из этой простой арифметики и уроков, вынесенных из детства, Михаил Петрович Кижнерман крепко держался за свою должность начальника цеха – в партию не вступал, не высовывался почём зря, с новаторствами не лез, от предложений на вышестоящие должности отказывался. «Запомни, Моше, кроме Торы, ещё одну ценность, – наставлял его дедушка Яков Израильевич, – вступить без фатальных последствий для себя можно только в коровье дерьмо». Он был очень старым и мудрым. В чём-в чём, а в ценностях разбирался. Когда-то давно Яков Израильевич был владельцем ювелирного магазина на Молдаванке.

Накануне ноябрьских праздников удача, которую так ждал Пустоходов, зашла в его кабинет вместе с молоденькой секретаршей (ничего личного), прервав череду дурацких лозунгов, крутящихся в голове, революционного: «Долой…» и откуда-то пришедшего «Наше условие – долой сквернословие». Почему надо было бороться именно со сквернословием, он не знал. В шуме цехов мало кто мог вообще хоть что-нибудь разобрать.

– Иван Сильвестрович, – девушка нерешительно замерла в дверях, – тут к вам начальник вязального цеха… Говорит, по важному делу.

– Зина, сколько раз тебя просить – сообщай по селектору, – с укоризной сказал Пустоходов. Он натружено отложил в сторону исписанный листок и глазами измождённого мыслителя уставился на девушку.

– Зови, – коротко бросил.

«Нет, не пойдёт, – смяв листок, он выкинул его в урну, –  не дай бог, приедут с обкома, скажут, что у нас здесь только матом и разговаривают?..»

Зина виновато закрыла за собой дверь.

«Уволить её, что ли? Перевести обратно в швейный? Клавдия Никифоровна куда лучше знала своё дело». Он вспомнил, как провожали на пенсию его бывшую секретаршу. С размахом, на профсоюзные деньги сняли ресторан «Столичный», после торжественной речи он вручил обомлевшей от царского подарка Клавдии ордер на новенькую двухкомнатную квартиру. Ничего, его племянница подождёт. У Никифоровны родственник в обкоме – Пустоходов наводил справки – квартира сейчас ей важнее. Единственным недостатком всегда аккуратной в делах, сдержанной и обходительной Клавдии он считал чрезмерную любовь к духам «Красная Москва» и шиньонам. Он вдруг явственно представил сухую фигуру Клавдии Никифоровны. Она ещё боролась за молодость — носила брючные костюмы, ярко красила губы, но отвислый подбородок и темнеющая кожа выдавали возраст. А ещё – редкие, крашеные хной волосы и «дулю» шиньона. Пустоходову даже почудился запах её любимых духов. «Нет. Лучше пусть будет Зина».

В дверь тихо постучали. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял Михаил Петрович Кижнерман. Был он непривычно робок и даже немного подавлен. С последнего нанесённого им визита кабинет директора сильно изменился. Стены и потолок декорировали лакированными деревянными щитами, пол блестел новеньким паркетом, на потолке сверкали две хрустальные люстры, появились новые шкафы и сейф заводской покраски вместо старого обшарпанного. Украшением кабинета (если не брать в расчет самого Пустоходова в отутюженном ГДРовском костюме) был рабочий стол – большой, Т-образный, с мягкими венгерскими стульями по бокам.

– Проходи, Михаил Петрович, – переносицу Ивана Сильвестровича украсила вертикальная морщина заботливого государственного мужа.

– Только прошу коротко, по сути. Сам понимаешь – дела.

– Я не задержу, – и без того угнетённое состояние Кижнермана ухудшилось. Он почувствовал себя неловко в костюме от фабрики «Большевичка» посреди этой, под стать министерской, роскоши. Тяжело вздохнув, Михаил Петрович виновато ступал нечищеными ботинками по густому высокому ворсу таджикского ковра.

– Вот… Заявление… – он протянул лист бумаги с маленькими ровными округлыми буковками, выдававшими человека основательного, привыкшего тщательно взвешивать каждое свое слово.

Пустоходов и откинулся в кожаном кресле. Под тяжестью тела обивка благородно заскрипела. Пробежав глазами заявление, он с любопытством взглянул на Кижнермана и, склонившись над столом, стал вчитываться в каждое слово, словно учитель русского языка в диктант. Потом перевернул лист бумаги, убедился, что там нет продолжения...

– Да-а, дела! – протянул он, нажал красную кнопку селектора и начальственно повелел:

– Зина, принеси нам с Михаилом Петровичем чаю.

– Не скрою, удивил! – сказал он притихшему Кижнерману.

– Значит, я пошёл? – неуверенно сказал тот.

– Здрасьте — до свидания! Я ему, понимаешь, чай, а он – пошёл. Нет, дорогой ты мой товарищ, – знаменитые ленинские фразы ходокам из культового фильма сами просились наружу, – сейчас будем пить чай!

Зина внесла два стакана в мельхиоровых подстаканниках.

– Пей, Михаил Петрович. Индийский. «Три слона».

– У меня дома только «№ 36», – зачем-то сказал Кижнерман.

Пустоходов снова нажал красную кнопку:

– Зина, подготовь для Михаила Петровича три пачки чая. И ещё кофе, индийский.

– Ничего, не беспокойтесь, – авторитетно сказал он замотавшему головой Кижнерману, – это в знак, так сказать, уважения.

– А вы тихоня! – Иван Сильвестрович в шутку погрозил указательным пальцем. – И такое благородное дело в одиночку! Это показательный урок всему нашему коллективу!

Стул, на котором сидел Кижнерман, казался ему раскалённой сковородой. Атеист, сейчас он верил в существование Преисподней. Отхлебнув из стакана, он уставился на мельхиоровый Кремль с пролетающим над ним спутником.

– Надо было давно привлечь вас к общественной деятельности. Мой промах – недоглядел. Да и вы тоже хороши. Давно надо было…  А может, у вас там кто есть?

– Нет, честное слово, никого! – Кижнерман подавившись, вскочил.

– Да это я так, в шутку, – Пустоходов расплылся в улыбке и уже серьёзно добавил. – Пора вам, Михаил Петрович, подумать о вступлении в наши партийные ряды. Рекомендацию я напишу.

Кижнерман смотрел затравленным зверем. Ценности старого ювелира Пустоходову были явно неизвестны.

– Я пойду? – вытирая взмокший лоб, пролепетал Михаил Петрович.

– А как же чай? Почти не притронулись!

– Мне на производство… – взмолился он.

– Ну что ж, идите, – с видимым сожалением сказал Иван Сильвестрович. – А вашему заявлению мы дадим ход.

От этих слов Кижнерману сделалось совсем плохо. Именно этого он боялся больше всего.

– Мы с вами не прощаемся, – то ли пригрозил, то ли осчастливил директор побледневшего начальника цеха.

Через полчаса на столе у Ивана Сильвестровича Пустоходова лежало тоненькое дело Кижнермана Михаила Петровича тысяча девятьсот сорок пятого года рождения. Не состоит… не привлекался… передовик… Доска почёта… награжден лентой «Ударник Социалистического соревнования 1983 года», значком, Почётной грамотой… На роль спасителя Пустоходова Кижнерман вполне подходил. Прежде чем поднять телефонную трубку, он ещё раз внимательно прочёл важное место в заявлении…

В то воскресное утро пробуждение Михаила Петровича Кижнермана было безрадостным. Зелёные обшарпанные стены, казённые кровати с такими же бедолагами, как и он, зарешёченные окна… На стене — агитплакат с огромным усатым детиной в кепке и красным молотом в руках. На рабочей поверхности «инструмента пролетариата» чернела надпись: «Культурная революция». Внизу плаката, на месте, куда должен был упасть молот, стояла поллитровка. Сверху — решительный росчерк: «Долбанём!».

С похмелья дико болела голова. Кижнерману казалось, что это мускулистый мужик в красной робе «долбит» его по голове, и пол-литра здесь ни при чем. Частые удары «культурной революцией» должны были вот-вот расколоть его череп пополам. Усиливая страдания, в промежутках этой пульсирующей жуткой боли в голову лезли мысли одна хуже другой. И самая отвратительная из них – разнос на общем собрании. Он так и видел усмешки на лицах собравшихся, будто злорадно вопрошающих: «И это наш передовик?». Вот уж обрадуется начальник швейного цеха Славка Еремеев. В позапрошлом году он больше всех возмущался кижнермановой победой в социалистическом соревновании.

Он отвернулся от агитационного искусства на ядовито-зелёной стене. Из десяти кроватей четыре были заняты. На ближней к нему храпел дед, сильно раздражая остальное помятое общество вытрезвителя. У противоположной стены недовольно мычали под одеялом. У окна кто-то нервно крутился на скрипучей сетке.

Как ни странно, но всему виной была вчерашняя «безалкогольная комсомольская свадьба». На нее он попал случайно. Вчера провожал в Куйбышев свою жену погостить к сыну, как вдруг столкнулся со своим старым приятелем по институту. Георгий встречал гостей, приезжающих на свадьбу его дочери. Разговорились, вспомнили прошлое… Растроганный переживаниями прошлых лет, Гоша уже ни в какую не хотел отпускать засобиравшегося домой Кижнермана. «Что тебе делать дома, Миша? – резонно говорил ему институтский товарищ. – Жена уехала, детей нет». «Я без подарка», — сопротивлялся Кижнерман. «Значит, подарок за тобой», – не сдавался приятель. «И не пью я уже давно – желудок». «У нас безалкогольная свадьба. Комсомольская. Сейчас это модно, – Георгий заговорщицки подмигнул. — Сам понимаешь, нам лишние расспросы властей не нужны – мы тоже боремся с алкоголизмом». На помощь Георгию пришла его многочисленная родня. Так, под «конвоем», Кижнерман оказался за свадебным столом. Свадьба и впрямь была безалкогольной. На накрытых столах среди праздничных яств стояли чайники и чашки для чая. После первого же глотка Кижнерман понял, в чём подвох – в чайниках был трёхзвёздочный грузинский коньяк. Гоша как заботливый хозяин бегал от стола к столу, то и дело громко предлагая: «Кому ещё три слона?», и добавлял «чай» в пустеющие чашки. Свадьба случилась шумной и весёлой. Не привыкший пить из такой посуды, Кижнерман не рассчитал свои силы. Как уходил со свадьбы, уже не помнил. В памяти всплывали обрывки фраз, размытые человеческие фигуры, одетые во всё серое, строгие лица, фуражки… «У нас тоже план, папаша… И я хочу быть ударником, – говорил ему в кто-то лейтенантских погонах. – До работы выспишься, в луноход его». Он ещё смутно помнил тряску на жёстком автобусном сиденье и гулкие коридоры с лавками какого-то заведения.

Лязгнул засов. Скрипнула тяжёлая дверь. На пороге стоял молоденький сержант с улыбчивыми глазами.

– Кижнерман, на выход, – с обыденностью, граничащей со скукой, сказал он.

Михаил Петрович присел на кровати. Он был в одних трусах и носках – кем-то раздет в бессознательном состоянии. В вытрезвителе царил бодрый осенний холодок, и Кижнерман затрясся всем телом.

– Мне…не…бы…бы…од-деть-с-ся, – дробно выстукивали его челюсти.

– В приёмном отделении оденешься. И давай быстрей, Кижнерман, у меня смена кончается.

Михаил Петрович понуро шёл длинным коридором мимо лавок и железных дверей. В конце коридора кто-то истошно матерился. На стенах висели плакаты о вреде курения и алкоголя. Бетонные полы, вымощенные каменной крошкой, лоснились влажной уборкой. В воздухе стоял крепкий запах хлора и гнилого тряпья. В одной из приоткрытых дверей он увидел топчан с привязанным к нему бедолагой. Руки и ноги его были раскинуты в стороны и крепко прикручены к топчану. Бедняга бился раненой птицей. Убедившись, что ему не избавиться от пут, он снова обкладывал трёхэтажным матом вытрезвитель, ментов и тёщу, которая его сюда упекла. «Неужели это происходит со мной? Докатился. Хорошо, дети и жена этого не видят. А что толку? Милиция всё равно сообщит».

– Это «вертолёт», – в порядке ознакомления сообщил улыбчивый сержант.

– Тюрин, хватит орать! – крикнул он в приоткрытую дверь.

– Русские не сдаются! – последовал ответ.

Сержант захлопнул дверь, вставил засов.

Над дверью в приёмном отделении красовалась надпись: «Принял на грудь – в вытрезвитель держи путь!»

– Распишитесь в получении личных вещей. – В комнате, уставленной шкафчиками, за столом сидел лейтенант. Открыв шкафчик, сержант сунул Кижнерману аккуратно сложенную одежду. Из ящика в столе лейтенант извлёк два рубля денег, часы «Слава» и пропуск на фабрику.

– Что теперь будет? – пролепетал Кижнерман.

Лейтенант и сержант переглянулись друг с другом. Сержант прыснул.

–  В первый раз, папаша? – спросил он.

Кижнерман кивнул.

– Не боись. Это не расстрельная статья. Письмо отправим по месту работы, и всего делов. Ну, тринадцатой зарплаты лишат плюс штраф. Иди домой, опохмелись.

– Может, не надо на работу? – взмолился он.

– Не имеем права, – строго ответили за столом. – Распишитесь в протоколе!

– Товарищ лейтенант, может, договоримся? – понизил до интимного голос Кижнерман. Он вцепился за край крышки стола и наклонился к лейтенанту.

– Вот так всегда с этими алкоголиками! Думаешь, интеллигентный человек, а он… Сержант, может его на «вертолёт» определить?

– Там Тюрин лютует, — откликнулся тот.

– Кажется, он всё ещё пьян! – не унимался лейтенант. –  Давай его в позу Ромберга!

«Пьяный проспится,  дурак – никогда», – думал про себя Кижнерман, приседая с закрытыми глазами и вытянутыми вперёд руками, вспоминая очередную ценность деда Якова.

Сон не шёл. Михаил Петрович, сминая простыню, ворочался с боку на бок. Унижения, через которые он прошёл утром, а пуще всего те, что ему ещё предстояли на фабрике, не давали уснуть. Он мучительно думал, как сохранить «лицо». Возможно ли это? Черт с этим штрафом, черт с тринадцатой зарплатой! Завтра-послезавтра, в лучшем случае после праздников станет известно о его позоре на общем собрании. Поговорить с директором? Нет, Пустоходов покрывать его не станет. Он с удовольствием выступит в роли непримиримого и бескомпромиссного борца с пьянством. А тот факт, что он, Кижнерман – ударник социалистического труда, только усугубит тяжесть его положения.

А что если?.. Кижнерман даже вскочил с кровати от пришедшей ему на ум догадки. Он включил свет и стал нервно расхаживать по комнате. «Непременно к Пустоходову, – возбуждённо шептал он, – завтра же отнесу заявление!».

Кижнерман сел за письменный стол. Аккуратно вырвал из ученической тетради клетчатый листок, так, чтобы не была заметна бахрома оторванного края. Набрал чернил в ручку, на промокательной бумаге проверил перо, а затем решительно вывел аккуратными округлыми буквами: «Директору чулочно-носочной фабрики имени… Пустоходову И. С. от начальника вязального цеха Кижнермана М. П. ЗАЯВЛЕНИЕ».

На следующий день в вязальный цех пришли репортёры из областной газеты – Пустоходов держал своё слово,  «дал ход». Иван Сильвестрович долго и пространно рассказывал о трудовых буднях фабрики. Медленно, но верно переводя внимание на руководителя «чудесного коллектива», который «рождает таких удивительных и преданных делу партии и советского народа людей, таких, как…».

Кижнерман был готов провалиться под землю. Но выбор был сделан. После всей этой шумихи вокруг его персоны люди как-то стали сторониться Михаила Петровича. Его «бабоньки» теперь по большей части молчали, бросая из-под цветастых косынок осторожные взгляды. Приятели из красильного цеха перестали приглашать его в обеденное время на турниры в домино. Все, с кем он до этого имел приятельские отношения, как-то аккуратненько отгородились. Будто присматривались к нему – новому, выжидали, что им «грозит» теперь за прежнюю дружбу со своим сослуживцем? Начальник швейного цеха, тот вообще не скрывал презрительного, но все же боязливого взгляда.

Давно никто не видел Ивана Сильвестровича в таком приподнятом настроении. На столе перед ним лежала областная утренняя газета с его портретом и портретом Кижнермана на главной странице.

– Иван Сильвестрович, – нарушил созерцательную тишину динамик селектора, – прибыли товарищи из обкома.

– Иду встречать, – ответил Пустоходов. Взволнованный, он вышел из кабинета.

– Где они, Зинуль?

– Через пять минут будут, – волнение шефа передалось и Зине. Золотой кулон в виде капли с огненным рубином на её глубоком декольте высоко вздымался между двух округлостей.

– И вот ещё, Зинуль, – наконец оторвав взгляд от огненной капли, сказал Иван Сильвестрович, – узнай, готова банька или нет. И бросив последний взгляд на волнение рубина, подумал: «Надо в конце квартала выписать ей премию» — и припустил вниз по лестнице.

Во дворе фабрики вовсю шли приготовления к ноябрьскому параду. Завхоз – большая грудастая баба (Пустоходов не помнил её имени) зычным голосом выкрикивала фамилии в бесформенную очередь людских тел. Очередь выдавливала из себя понадобившегося бабе человека. Тот подходил к столу, расписывался в тетради, получал очередной транспарант с кричащим лозунгом или красный стяг с профилем Ленина и, стряхнув с него пыль, становился в строй формирующейся колоны из рабочих фабрики.

– Степановна, долго мы ещё будем здесь репетировать? – кричали из колонны.

– Сколько надо – столько и будете! – отвечала она. – И чтобы завтра все пришли на парад! Буду проверять по спискам!

Через проходную в ворота фабрики въехали две чёрные «Волги». Пустоходов открыл дверь первой из них.

– Ну, здравствуй, здравствуй, Иван Сильвестрович! – навстречу ему поднялся первый секретарь обкома партии. Он запахнул пальто, поправил каракулевую шапку и пожал протянутую Пустоходовым руку.

– Читал в утренней газете… Орёл! – он похлопал его по плечу.

– Да что я, вот Кижнерман…

– Не скромничай, Иван Сильвестрович. Кадры ты растишь. Тебе и почет. Ну, показывай своё хозяйство.

Из машин вывалили аппаратчики всех мастей. Каждый старался пожать ему руку и похлопать по плечу.

– Молодей, Иван. Так держать! – говорили они и отходили в сторону. Пустоходов скромно улыбался, пожимал руки.

– Вот, готовимся к празднику, – сказал он, указывая на колонны демонстрантов.

– Вижу, вижу, – отвечал ПЕРВЫЙ. – Екименко, учись у Пустоходова, – сказал он кому-то из чиновников, столпившихся за его спиной. – Вот когда у тебя на заводе будут такие вот лозунги, глядишь, и проблем с кадрами не станет, и дисциплина подтянется!

Над входом в фабрику висела не одна бессонная ночь и творческая гордость Ивана Сильвестровича. На кумачовой ленте белыми буквами выведено:

«Дисциплина и порядок – закон для всех!» и ещё дальше: «Трудись честно, добросовестно, результативно!»

Один из свиты выхватил из кармана записную книжку и стал торопливо в неё что-то записывать, бросая быстрые взгляды на транспарант. Вся делегация отправилась дальше, пыхтя поднималась по лестнице мимо дверей, ведущих в цеха фабрики.

– Вот это швейный… Здесь у нас вязальный… Может, зайти хотите?

– Да верю, верю, что подготовился. Чего я там не видел? – отмахивался ПЕРВЫЙ.

– А этот еврей…

– Кижнерман?

– Да, Кижнерман. Неужели сам, без чьей-либо подсказки отдал тринадцатую зарплату в детский дом?

– Сам, вот увидите, сам! Позвать?

– Не надо. Отдал – и молодец. Чего нам с ним теперь, детей крестить?

Делегация одобрительно захихикала.

– Я почему интересуюсь, – ПЕРВЫЙ остановился на лестничной площадке перевести дух. – К нам с проверкой «оттуда» пожаловали, – он поднял руку и выразительно ткнул воздух указательным пальцем. – Что теперь там не простая обстановка, не тебе объяснять. Ты, я вижу, мужик грамотный, руководитель толковый. Если в твоём хозяйстве и впрямь всё в порядке – возьму к себе, толковые нам нужны. Попадёшь в Москву – не забывай про старика, — и он по-родственному притянул его за плечи.

– Да ну что вы! Как забыть?! – давно утраченное ощущение счастья вновь поселилось у Пустоходова под ложечкой.

– Мы чуть вперёд заехали, чтобы узнать, правду ли газеты пишут, – продолжил ПЕРВЫЙ. – Везучий ты, Иван Сильвестрович, вовремя этот твой ….

– Кижнерман.

– Вот именно. Вовремя он в меценаты подался. А вот и наш гость, – в окно лестничной площадки было видно, как на территорию фабрики заехала ещё одна чёрная «Волга».

– Теперь, Сильвестрович, всё от тебя зависит, – и, оглянувшись, сказал свите: – Проводите гостя в кабинет к Пустоходову. Мы его там встретим, – взяв Ивана Сильвестровича под локоток, провёл его мимо вытянутой в струнку Зины в кабинет.

– У тебя здесь как в министерстве, – оглядывая кабинет, удивился ПЕРВЫЙ.

– Вот, перестраиваемся… По бартеру…

– Слушай меня, Пустоходов! – ПЕРВЫЙ понизил голос. – Если облажаешься... – он с силой сдавил ему локоть. – В порошок сотру! Ты у меня будешь туалеты мыть!

– Всё будет в ажуре, будьте уверены, – дрогнувшим голосом поклялся Иван Сильвестрович.

– А это у тебя что? – ПЕРВЫЙ кивнул на стол, уставленный закусками, рюмками и бутылочкой армянского коньяка. Хозяйственный голос ПЕРВОГО размяк, стал доброжелательным.

– Это небольшой аперитив, так сказать, с дороги… У меня и банька готова, и к столу – всё что надо, – Иван Сильвестрович светился учтивостью.

– Ну-ну, – лицо ПЕРВОГО расплылось в довольной улыбке.

– Здравствуйте! Проходите, пожалуйста! – послышался голос Зины в «предбаннике».

Дверь распахнулась и… Пустоходов обомлел. На пороге стоял САМ! Ивана Сильвестровича тоже узнали. Лицо САМОГО вытянулось, левый глаз подёрнул тик. Для окружающих наступила непонятная тишина.

– Ну, здравствуй, Че Гевара!

Столпившиеся в «предбаннике» чиновники переглядывались, вопрошая друг у друга, почему САМ не проходит в кабинет. На лице ПЕРВОГО застыла улыбка человека, ещё не понимающего, чем грозит ему знакомство этих двоих. А Пустоходов просто онемел. Он чувствовал себя так, будто его сбросили с самого высокого небоскрёба, и, кричи-не кричи, это его спасению уже никак не поможет. И в этом субстрате неизвестно чем грозящей тишины раздался голос Зины:

– Иван Сильвестрович, у нас банька готова.

«Расстреляю дуру, – пронеслось в пустоходовской голове, – а потом уволю».

– БАНЬКА!!! – взревел САМ. Он покрылся пятнами, тик перешёл на правый глаз. В этот момент в «предбанник» зашёл милиционер.

– Распишитесь в получении, – протянул он оглушённой Зине лист бумаги. – Протокол на вашего работника за пьянку. Просим принять меры.

Зина, не глядя, расписалась, приняв из рук стража порядка протокол. Милиционер взял под козырёк, улыбнулся одними глазами хорошенькой Зине и ушёл.

– А ну-ка, дайте мне, – сказал САМ мстительно и, взяв со стола казённую бумагу, быстро пробежал по ней глазами. Он уронил свое грузное тело на стул и расхохотался. Смеялся он долго и заразительно, пока на глазах у него не выступили слёзы.

– На-ка, почитай, что за бардак у тебя здесь творится, — ещё всхлипывая, протянул он протокол ПЕРВОМУ. А уж он в свою очередь передал его Пустоходову. Это был протокол на Кижнермана.

САМ, наконец успокоившись, молча покинул кабинет. В этом же молчании ушёл ПЕРВЫЙ и вся его свита. Ничего не понимающая Зина хлопала ресницами. Пустоходов рухнул в своё кресло, обнял голову руками.

– Кижнермана ко мне, – тихо сказал он.

Разговор Пустоходова с Кижнерманом был недолгим. Вернее, не разговор, а крик. Кричал только Пустоходов. Кижнерман был спокоен. Он наконец дождался развязки и ощутил облегчение легче. Куда проще сама развязка, чем её ожидание. «Лишу тринадцатой! – орал Иван Сильвестрович. — Сниму с Доски почёта! Дам опровержение!» – и в воздух летели обрывки свежей газеты. Но ничего такого директор фабрики  был не в силах сделать. Тринадцатая зарплата уже была переведена в указанный в заявлении детский дом, опровержение газета не даст, они написали как было – отдал, мол, зарплату… Разве что Доска почёта… Да и чёрт с ней, в конце концов он сам виноват – кто его заставлял напиваться на этой «комсомольской свадьбе». И потом: «Десять заповедей пришли к нам с неба, потому их трудно выполнять на земле», – говорил ему дед.

Слухи шли впереди Кижнермана.

– Молодец, Михаил Петрович, здорово всё обставил! И про деток не забыл! – лукаво смеялись «бабоньки».

– Петрович, чего к нам не заходишь? – говорили из красильного и заговорщицки подмигивали – нам краску завезли финскую, заходи!

Зашёл к нему в цех и Слава Еремеев, начальник швейного.

– Уважаю! – только и сказал он, протянув руку.

 12.11.11

Ужасную правду о грачах мне рассказывает ведущий научный сотрудник Института биологии Карельского научного центра РАН Николай Лапшин, пока мы на его машине едем в деревню Капшойла Олонецкого района. Орнитологи там снимают старенький домик: живут в нем весь период миграции гусеобразных птиц через Олонецкий район.

Чтобы не размножались 

От Олонца до Капшойлы — подать рукой. Дорога — прямо вдоль реки Олонки. На противоположном ее берегу деревья усеяны гнездами грачей. Их хозяева летают неподалеку.

Я восторгаюсь, а Лапшин качает головой.

— Редкость это в Карелии в наши дни, — с грустью говорит орнитолог. — Раньше в Петрозаводске была целая колония грачей, а потом они резко куда-то пропали.

– Гипотез разных много, но самая достоверная — подкорм гонадотропными гормонами. На юге Европы они мешют фермерам — портят посевы. И те решили давать им гормоны, чтобы не размножались.

— Так что некоторые птицы прилетают к нам на места гнездования, демонстрируют по весне брачное поведение, но толку от этого никакого: птенцов они не выводят.

Олонец и его окрестности пока еще входят в гнездовой ареал грачей, но надолго ли такое счастье — никто не знает.

За солнцем

В апреле-мае  на карельских полях достаточно всходов многолетних и однолетних трав, которые служат основным кормом для гусей и казарок. Поэтому каждый год в это время сельхозугодья Олонецкого района превращаются в крупнейшую в Северной Европе стоянку гусеобразных птиц. В «зону покоя дичи» (сезонный охотничий заказник, созданный в Олонецком районе по инициативе карельских орнитологов и при поддержке администрации района в 1993 году) слетаются тысячи гусей разных видов, чтобы накопить жир и силы для перелета в тундру, где они будут выводить потомство. В отличие от зверей, которые просто приспосабливаются к смене времен года, птицы «летят за «солнцем», так что кто еще кого несовершеннее!

В одно время с гусями в Олонецкий район прибывают орнитологи. Следить за тем, как проходят у гусей перелет, кормежка, фиксировать видовой состав, численность и распределение по угодьям  в этот период — их прямая задача.

Домик в Капшойле орнитологи снимают не первый год. Он старенький, поэтому деньги не смертельные. Все, что надо для жизни, в нем есть: печь, кровати, газовая плита.

Пиф-паф!

Объезд полей происходит рано утром, поэтому спать мы ложимся в десять часов вечера. Просыпаемся, еще нет шести: Николая Лапшина разбудили выстрелы в «зоне покоя», а он будит нас.

— Раньше,  — рассказывает орнитолог, — была целая культура охоты. Охотничий сезон на гусей был праздником для местных охотников, они с гармошками в поля выезжали. А теперь какое там!

– Охота стала дорогим удовольствием, не каждому по карману. На охоту в район приезжают больше люди обеспеченные и часто далекие от этого вида спорта. Принимает и обеспечивает для них охоту созданный немногим более 10 лет назад  частный «Спортивный охотничий клуб», в долгосрочной аренде у которого – большая часть охотничьих угодий района  «с правом использования животного мира».

В «зоне покоя» охотиться запрещено, входить и въезжать на автомобилях тоже. На то она и «зона покоя». Допустимо только присутствие сельскохозяйственного транспорта, которого гуси совсем не боятся, потому что привыкли к нему на зимовках в Западной Европе.

Гусь — птица умная, знает, что в заказнике безопаснее, чем в обычном поле. Кормится именно в нем. Но бдительности все равно не теряет: как раз из-за таких охотников, кто стрелял с утра. Лапшин эту «охоту» не понимает: для того чтобы попасть в гуся на месте кормежки, тем более с транспорта, большого ума не надо. Их же на полях тысячи! Но сделать ничего не может: отлов браконьеров в обязанности орнитологов не входит.

— Можно только сообщить об увиденном районному охотинспектору, — говорит орнитолог. -  Но что он может один на такой территории (даже если ему в этот период помогают коллеги «Охотнадзора» из Петрозаводска?), если желающих пострелять по гусям в район приезжают сотни, в том числе из других регионов и даже из-за рубежа?

От казарки до вороны

Поля начинаются сразу, как только мы выезжаем за пределы Капшойлы. Гусей видно издалека: расхаживают по траве, летают, гогочут. Лапшин говорит, в этом году в отдельные дни их насчитывается 15-19 тысяч!

— Прилетают разные виды, — рассказывает ученый. — Больше всего — белолобика (белолобый гусь — прим. авт.) и белощекой казарки, среди которых в отдельные годы можно встретить редких канадских, краснозобых и черных казарок. Гуменники к этому времени в основном уже отлетают в более северные области, а лесной подвид этого вида может в глухих болотных частях республики уже приступить к гнездованию.

• 
• 
• 
• 
• 

5

Вяхирь или не вяхирь?

Чтобы считать гусей и разглядывать метки, нужны бинокль и зрительная труба.  У нас же с собой, кроме всего прочего, радиоуправляемая машина с видеокамерой — изобретение Сергея. Если с биноклем и трубой все понятно, то для чего машинка, соображаю не сразу.

— О, смотри, голубь-вяхирь! — из окна машины Лапшин тычет пальцем в пролетающую вдалеке пичужку.

— А это сокол-дербник сидит, глядите! (Увидев восторг орнитолога, сокол тут же сворачивает посиделки на кусте и улетает прочь).

— А вон, вон поднялась стая казарок!

Я не успеваю следить за перстом ученого, и уж тем более понять, как он разбирает, вяхирь или не вяхирь. Гуси, те так вообще все одинаково серые. И поди разбери, какие из них казарки, какие — белолобики.

Гусь-белолобик. Фото: www.hunterfish60.ru

• 
• 
• 
• 

4

— Там, где сидели казарки, трава обычно «срезана» под корень, — учит орнитолог. — А гусь, он, когда кормится, оставляет стебли... У белолобика — белый лоб, у гуменника — клюв с оранжевой полоской посередине, а казарка —меньше, крикливее, черно-белая с черными ногами и клювом

Гусемобиль

Как  только мы останавливаемся у первого поля, гуси тут же взмывают в воздух — от греха подальше. Именно по причине такой осторожности орнитологи во время объезда из машины почти не выходят. Все подсчеты ведутся с места. Здесь-то и нужен бинокль. Считают гусей «пачками», по десять, пятьдесят или сто штук в зависимости от размера стаи.

— Десять гусей отсчитаешь, мысленно в квадрат их очертишь, и дальше уже квадратами «идешь», — объясняет ученый. — Потом количество получившихся квадратов умножаешь на десять и узнаешь, сколько на поле гусей. Конечно, цифры примерные, но ошибки в подсчетах несущественны.

Именно для гусей с неустойчивой психикой, самых осторожных, Сергей Симонов и собрал свой гусемобиль.

Электродвигатель, подвеска с амортизаторами, дифференциал и прочие агрегаты, необходимые для передвижения по пересеченной местности. В общем, точная функциональная копия настоящего автомобиля. Ставится на него камера, берется в руки пульт — и вперед, снимать гусей, которых не видно из-за кустов и кочек.

Кстати, подобная штука у Сергея уже не первая. До этого из строя вышел автомобиль в виде гуся. Правда, как показывает практика, внешнее сходство с птицами особой роли не играет. Гуси все равно боятся и совсем близко к себе не подпускают. Вот, если бы в воздух поднять что-то типа воздушного змея... Над этим Сергей еще будет работать.

Антенна на спине

За время часового объезда мы вносим в дневник и на схему полей численность птиц,  указываем их виды. Показатели разнятся: на одном поле, например, мы насчитываем 700-800 «штук» гусей, из которых две трети — казарки. На другом гусей больше — 3000. А есть и совсем «малозаселенные» участки — по сто, двести птиц. Параллельно с подсчетом в трубу высматриваются метки. Согласно международной программе по изучению миграции белолобого гуся, для индивидуального мечения птиц используют обычные ножные и шейные метки, а также спутниковые: это когда на птиц устанавливают спутниковые передатчики.

— Такие современные метки позволяют  проследить все перемещения птицы в течение длительного времени, — говорит Николай Лапшин. -  Отличить «спутниковых гусей» от других особей можно по антенне, которая крепится на спине. Птицам с такой меткой даже присваивается имя.

Увы, птиц со спутниковыми метками немного, слишком это дорогое удовольствие. О том, как гусь по имени Эрик с антенной  несколько лет назад держался на полях под Олонцом, ученые рассказывают с большой гордостью.

Больше всего гусей (ежегодно около 2,5 тысячи) отлавливают и метят в Голландии совместными усилиями немецких и голландских орнитологов.

Любовь до гроба

Когда мне дают, наконец, поглядеть в трубу и бинокль, я понимаю, почему некоторые любители птиц могут лежать в траве с оптикой часами.

Поворачиваю бинокль  влево — вижу чайку, сидящую на гнезде. Правее «пасутся» казарки. Я даже слышу, как они кричат.

Интересно, что некоторые гуси сидят кучками, это семьи: мама, папа, дети. Они долго не расстаются. Если приближаются чужаки, даже внутривидовые, гуси начинают волноваться: у них, как у людей, существует интимная зона. Так называемое критическое расстояние, за которое лучше не заходить.

– Семьи у гусей крепкие, — рассказывают орнитологи. — Если любовь — то до гроба. Не раз видели, как охотники ранят одну птицу из пары, и вторая не улетает со всеми, а остается какое-то время, иногда на все лето подле своего «подранка».

В бинокль видно, что некоторые гуси не кормятся, а лежат. Они уже накопили жир и скоро улетят в тундру на полуостров  Колгуев, Новую Землю и другие «теплые края», где займутся выведением потомства, будут менять оперение, вновь накапливать жир и готовиться к перелету на зимовку: кто полетит в Голландию, кто — в Германию, а лебеди и черные казарки — даже в Англию. Я немножко им завидую: мы так не можем, вынуждены, как и звери, приспосабливаться к тем погодным условиям, что для нас приготовила природа. Одно успокаивает: скоро лето!

• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 

8

Фото: Виталий Голубев

Но, судя по всему, обе работы придутся по душе зрителю. Ведь в постановках — все о том же, о взаимоотношениях мужчин и женщин.

Все события разворачиваются вокруг карикатурного бабника (Вячеслав Поляков) и деревенской прелестницы Дульсинеи (Наталья Мирошник). И если для Полякова, обладателя «Онежской маски», «Золотой вешалки» и просто фаворита Национального театра главные роли – привычное дело, то для Мирошник роль Дульсинеи – важный этап в карьере опытной актрисы.

Фото: Светлана Михайлова

Ходари сам по себе обаятельный проходимец, как и большинство персонажей сказок Фирсова. Играть обаятельных подлецов (Эдмунд, внебрачный сын графа Глостера в «Короле Лире», Сганарель в «Лекаре поневоле») Полякову удается. За счет подвижной мимики, акробатических трюков, огромного комедийного таланта персонажи Полякова живы, динамичны, современны, в какой бы исторической эпохе они ни предстали пред нами. Но, как показалось мне, в «Ходари» режиссер Андрей Дежонов не потрудился представить публике иного Полякова, не найдя ничего лучше, чем клонировать симпатягу Сганареля.

Только в «Лекаре» он изворачивается и лечит, как живодер. Здесь же он брюхатит деревенских дурочек, применяя все тот же инструмент – свое гуттаперчивое тело, живое лицо и бесконечное обаяние. 

Веселый и прыгучий герой от Полякова становится переходящим красным знаменем театра, его штампом, его общим местом. Что обидно. Ведь Поляков одарен по-настоящему, не только как гимнаст, но и как серьезный драматический актер.

Говорить же о роли Дульсинеи хочется много, потому что Мирошник – та актриса, которую давно бы пора заметить и дать главную роль. Приезжий режиссер Борис Цейтлин заметил, слава богу. Дуэты, ансамбли, трио – все это было, но вот центральной, самой что ни на есть героической героини не припомнится.

Фото: Михаил Плаксин

И как она справилась! Сбалансировала и деревенскую Дуньку, и городскую прелестницу, и наследницу гордого звания дамы сердца, оставшегося от Дон Кихота. Глядя на Наташу Мирошник, невольно вспоминаешь Наталью Гундареву, ее наивность, мягкость, простосердечность в киноверсии «Той самой Дульсинеи». Наша Наташа будто получила по завещанию всю женственность от Гундаревой. Внешность Мирошник сродни Гундаревой, Евгении Глушенко, Елене Соловей. Не модная, не гламурная, а вечная, на века. И ведет она себя на сцене согласно требованиям вечности, мягко и просто, будто вернулась сама к себе. И уже не надо изображать суету современных пьес. Домашняя, наивная, простая Дульсинея, победившая своей женской слабостью Дон Кихота номер два, которого в спектакле играл Дмитрий Максимов, нескладный, неладный, заплетающийся в полах собственного плаща, как и положено быть преемнику идей славного идальго.

Фото: Светлана Михайлова

Два таких противоположных персонажа, две мощных роли, два хороших артиста. Казалось бы, все хорошо в нашем театре. Да только, кроме этих двух ролей, в двух премьерах нет ничего новаторского, будто театр застыл в своем развитии и выпускает пьесы по плану Минкульта, а не под напором режиссерского таланта.

Мы в домике

Ситуация с «Творческой мастерской» загадочна. Дирекция не приглашает прессу на первые три спектакля вообще, чтоб не видели сырых работ. На критику обижаются. И глядя на произведения театрального искусства от «Мастерской», понимаешь, почему не пускают. Создается впечатление, что артисты стремительно теряют мастерство.

Фото: Светлана Михайлова

Валерий Баулин своего Санчо Пансу решает через надрывный крик, будто нет других театральных приемов. Горячо мною любимая Тамара Румянцева забывает текст и путает реплики, оговаривается и делает непозволительные паузы. Герой Александра Овчинникова, наш рассказчик, однообразен и пафосен, как лектор провинциального филфака. Он перелистывает для нас исторические документы жизни Дон Кихота и Дульсинеи, связывая меж собою сцены. Роль важная, хоть и не главная. Поэтому ей должно уделять режиссерское внимание, найдя ключик к персонажу, какой-то свой конек, свою фишку, чтобы он не был плоским и занудным. Здесь закрадывается крамольная мысль, что опытный преподаватель театрального мастерства Овчинников сам поставил свои сцены, веря в силу своих решений. Все, что он делает на сцене, это ломает карандаши, потому что волнуется. Но прием этот повторяется, поэтому со второго раза уже несмешно и навязчиво.

На фоне забронзовевших стариков, которые играют будто по инерции, устав, что ли, от сцены или утомившись от локальной известности, бодро и интересно выглядит молодой состав. Дочка Санчо в исполнении Валерии Ломакиной – это вызов как персонажа, так и молодой театральной крови.

На фоне монотонной игры с провинциальными интонациями Валерия вносит свою героиню на сцену со скандалом, с истерикой.

 Может, «ТМ» не хватает скандала, творческого, а не коммунального?

Бытовых-то проблем театру и так достаточно. Может, потому играют так неактуально, что быт заел и крылья сникли? Так же свеж и необычен для призаснувшего в последние годы театра «ТМ» молодой герой Николая Белошицкого. В дуэте с опытной Мирошник он смотрится так, будто дух «Мастерской» 20-летней выдержки вселился в молодого артиста.

Фото: Михаил Плаксин

Все же остальное — от абсолютно не оправданных на сцене персонажей, никак себя не проявивших, до якобы модернового решения сцены (художником выступил сам Цейтлин) – смотрится как гуманитарная помощь провинции от столичного режиссера.

Поставил на скорую руку, осуществил мечту о главной роли хорошей актрисы – и дело в шляпе. С одной стороны, можно понять столичных знаменитостей, а Цейтлин – наша знаменитость, обладатель высшей театральной премии страны «Золотая маска», ведь им надо бросить свою успешную жизнь в больших городах и репетировать, нервничать, раздражаться на наш провинциальный Петрозадворск, где все плохо — от реквизита до актерского набора. Но Цейтлин ставит по всей стране. И ставит спектакли, номинирующиеся на «Маску» и получившие ее, к примеру, «Буря» или «И снова цветет акация». Смешно, конечно, требовать от заезжего режиссера: «А ну-ка поставьте нам что-нибудь в формате «Маски». Потому что он в ответ может заметить: «А ну-ка заплатите мне что-нибудь в формате «Оскара».  А на «Оскар» наш город пока еще копит.

Борис Цейтлин. Фото: lenta59.ru

Потому смешанные чувства охватывают тебя на спектакле «Та самая Дульсинея». На плюсе – хорошая игра исполнительницы главной роли, на минусе – весь остальной набор реплик, мультимедийных примочек, которые в деревне сойдут за новаторство и наворот, просто не вдохновляющая игра «стариков».

Я не говорю уже о главном решении. Как учили нас на курсе театральной критики под руководством Виктора Яковлевича Калиша, в спектакле должно быть одно главное, но сразу считываемое слово. То есть, да, Дульсинея, да, Дон Кихот. Но о чем спектакль? О верности? О предательстве? О действующей власти? О падении нравов? Кроме больнично-белого сценического пространства, уютно устланного ковром, ничего символичного, шифрованного, метафоричного, двухслойного в постановке не видать. Как раз спектакли провинциальные отличаются от столичных тем, что в провинции за сценическое решение принимают хорошо выученную роль, хорошо сидящие костюмы и вовремя сказанные фразы. Спектакли настоящие, входящие в историю театра, полны двойных-тройных смыслов, гипербол, иронии не в тексте, а  в движениях артистов, в их трактовке роли. Все это пока нам только снится.

Фото: Михаил Плаксин

Спортсмен, активист, бабник

Разберем второй спектакль, где бабник выдвинут на историческую сцену.

Про бабников всегда интересно смотреть, читать, да и в жизни ими восторгаться. Ведь избирательно толерантное российское общество не терпит геев и лесбиянок, презирает пирсингованную молодежь, гнобит людей с чуть потемненным цветом кожи, но терпит бабников и даже умиляется. Потому что, если женщина больше двух раз меняет мужчин, она подстилка и дрянь, а мужик, порхающий из постели в постель, – он мачо. Хочется добавить — засранец.

"Ходари" в Национальном театре Карелии

И вот он, наш модный и актуальный персонаж, будто сошедший из реальности нашей. Милашка.

Энергии, с какой Слава Поляков ходит по сценическим бабам, хватит на половину спектакля. Но другая половина, будто живущая своей жизнью, не существует с главным персонажем на одном пространстве, а как бы постукивает в стенку со стороны соседской квартиры.

Есть много хороших находок, есть много ювелирных сцен, продуманных как миниатюры, но распадающихся в большом полотне всей постановки.

Хорошая идея с аутентичным оркестром, когда артисты играют кто на бочке, кто на пиле, кто на непонятной коробочке, перетянутой струнами. Живой оркестр на сцене всегда оживляет действо.

И в контексте «Ходари» есть много смешных деталей, где скрип кровати играют на псевдойоухикко, звук открывающейся двери подзвучен пилой. Но опять же вернемся к общим местам. Общим музыкальным местом для всех наших театров — от кукольного до «ТМ» и Национального — стала музыка, написанная к спектаклям семейным дуэтом Александр Леонов и Оля Гайдамак.

Фото: www.lookatme.ru

Несомненно, талантливейшие музыканты, в свое время основавшие много групп, реализовавшие не один успешный проект, в том числе восхитивший известного ведущего Дмитрия Диброва, в последние годы стали писать музыку ко всему. Такое чувство, что скоро они начнут писать официальные саундтреки к заседаниям карельского парламента. Востребованность — вещь хорошая, но где та грань, отделяющая популярность и заказ от расхожести и выхода в тираж? Честно говоря, я уже не различаю, чем музыка к одному спектаклю отличается от музыки к иному. Правда, в «Ходари» добавили еще немного новатора Сергея Стангрита, который написал несколько маленьких штучек для кантеле, старательно исполненных молодыми  артистами на авансцене.

Как бы то ни было, несмотря на критичный в целом взгляд на весенние премьеры Петрозаводска, хочется в итоге поддержать театры. Потому что не они виноваты в том состоянии, в котором находятся. Равнодушное отношение страны к культуре вообще приводит к деградации таких вот островков культуры, которые, к счастью, все еще дышат. «Творческая мастерская» была успешным театром, в котором качество спектакля всегда стояло на первом месте. Но культурное начальство, конкретно — тогдашний министр культуры Галина Брун всегда поддерживала другие театры и приговаривала: «Зачем помогать «ТМ», он и так сильный». В результате мы потеряли крепкого режиссера, отца-основателя театра Ивана Петрова, потеряли директора и ведущего актера, а также защитника, добытчика и вообще главного культурного персонажа города Геннадия Залогина. Потеряли навсегда. Гена несколько лет проработал в успешном театре Александра Калягина Et Cetera, но без любимого театра не смог жить в прямом смысле слова.

После ухода лидеров, после смерти Людмилы Живых театр медленно терял свои генеральские звездочки, а артисты растерялись. Итог этой растерянности мы и пожинаем сегодня, спасибо родине и Брун.

Национальный театр – тоже заложник своей «национальности». Первая задача театра – играть на языках, а  вторая уже – играть хорошо.

Мне видится мощный расцвет при этом составе артистов, только дай бог им жениха хорошего, то есть режиссера мощного, чтобы был сильнее всей труппы, всей его истории, чтобы не поддался на финские штучки, а ставил просто хорошие спектакли, о которых говорила бы вся страна. И это не фантастика. Спросите у старожилов. Когда-то наш Финский театр гремел на весь Союз. К нам на премьеры приезжали с Москвы и Питера театральные гурманы.

Главрежу Дежонову, поставившему у нас грандиозного «Короля Лира», стоит не бояться приглашать режиссеров сильнее себя, чтобы добиться репертуарного качества во всем театре, а не только в собственных произведениях.

Я знаю, что артисты – люди ранимые. И мне не хотелось бы, чтобы после прочтения у них на глазах появилась пелена безысходности или ненависти к автору. Журналист фиксирует явления. А люди театра эти явления являют. Уверена, критические статьи, как прививки, нужны театрам. Вы же помните, дорогие петрозаводские артисты, знаменитое стихотворение «Я укола не боюсь, если надо, уколюсь». После укола в организме вырабатывается иммунитет против болезни. Против болезни серости, скуки и провинциализма.

Фотосессия с премьеры «Ходари» Виталия Голубева:

• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 
• 

32

Фото: Виталия Голубева

На сайте администрации карельской столицы размещены декларации о доходах и имуществе муниципальных служащих и членов их семей. Чтение любопытное, особенно если проанализировать информацию. Бюджет мэра Николая Левина в прошлом году пополнился на 5,8 миллиона рублей. А его первый заместитель Евгений Журавлев за 2011 год получил 3,3 миллиона рублей. К слову, глава республики Андрей Нелидов за прошлый год заработал чуть более двух миллионов рублей.

Справедливости ради надо отметить, что и Левин, и Журавлев указали доходы с учетом продажи имущества. Но из документа совершенно неясно, что именно продал, например, мэр Николай Левин – старенькую «девятку» или пятикомнатную квартиру в центре города. Без ответа на этот вопрос сложно судить о его реальной зарплате, как и зарплате его зама, хотя точные цифры, думается, интересуют многих горожан.

Впрочем, обоих мужчин далеко обошла супруга Журавлева, задекларировавшая доход в семь миллионов рублей. Вспоминается интересный факт: фамилия «Журавлева» уже мелькала в прессе в связи с историей, приключившейся несколько лет назад. Речь шла о приватизации городских помещений, находившихся в аренде у «Сбербанка». Они были проданы с аукциона по цене в полтора раза ниже среднерыночной. Одна из покупателей — некая Н.В. Журавлева, не иначе — однофамилица четы Журавлевых. «Однофамилице» же Евгений Журавлев ко времени своего назначения в августе 2009 года передал в доверительное управление свои доли в нескольких коммерческих фирмах.  С тех пор две из них даже преуспели. В том числе за счет приобретения муниципальных площадей в рассрочку. Но в реестре собственности, находящейся во владении супругов Журавлевых, никакого обилия нежилых помещений вы, конечно же, не найдете. Там значатся две квартиры общей площадью 214 квадратных метров, гараж площадью 64 «квадрата» и автомобиль Lexus GX 460.

Но все рекорды по доходам побил Михаил Михалкин, занимающий скромную должность  главного специалиста отдела распоряжения и управления муниципальным имуществом. Вместе с супругой он за прошлый год получил 10,7 миллиона рублей. Опять же из декларации, увы, непонятно, за счет чего так обогатился чиновник. Может быть, тоже продал что-то дорогостоящее или как-то особенно ударно потрудился на ниве распоряжения городским имуществом. Смущает только одно: слишком уж часто мэрию обоснованно критикуют за то, как она управляет муниципальной собственностью, сдавая ее в аренду за гроши, из-за чего казна теряет многие миллионы рублей. Но зато личное благосостояние управленцев растет…

Имеются в декларациях чиновников и другие странности. Среди самых высокооплачиваемых работников мэрии почему-то числится заместитель начальника отдела бухгалтерского учета Татьяна Васильева с доходом почти два миллиона рублей; любопытно, что ее руководитель Наталья Косинец получила в три раза меньше – 657 тысяч. Может, опечатка? Но документ-то официальный, размещен на официальном сайте, и готовили его не одну неделю.

Есть и явные нестыковки, заставляющие задуматься о достоверности предоставленных сведений. К примеру, начальник отдела экономического анализа и налоговой политики Татьяна Евдокимова получает предсказуемо высокую зарплату – 766 тысяч в год; а вот муж ее – обладатель трех автомобилей (в том числе элитного внедорожника Mercedes Benz ML-320), парусной яхты и офисного помещения в 140 «квадратов» – указал доход всего в 114,5 тысячи рублей. Не воспитателем ли он случайно работает?

Еще более загадочно выглядит декларация ведущего специалиста отдела правового обеспечения Ольги Таракановой. В графе «доход» напротив ее фамилии стоит слово «нет». Бесплатно трудится?! Супруг ее тоже не блещет богатством: за весь прошлый год он получил лишь 99 тысяч рублей. Зато в распоряжении семьи значатся два земельных участка общей площадью 45 соток, две иномарки – Hyundai Elantra и Subaru Forester, а также три пассажирских автобуса ПАЗ. При таком количестве «колес» и таких зарплатах супруги не должны есть, пить, не оплачивать услуги ЖКХ, а лишь гасить транспортный налог…

Ну что тут скажешь? Единственная информация, которую дает этот документ – то, что люди в мэрии работают небедные. Остальное покрыто флером таинственности. Ну а найденные нами несовпадения и вовсе оставляют поле для самых нелицеприятных догадок.

Возможно, мы чего-то недопоняли и всему этому есть логичное объяснение? Но данные должны предоставляться в расчете на простых граждан, а не финансистов с юридическим образованием и даром ясновидения.

Правда, сама форма декларации утверждается на федеральном уровне. Однако сомневаемся, будто кого-то наказали бы, сделай петрозаводские чиновники ее немного подробнее и понятнее. Кроме того, как показывает практика, гораздо более интересными, чем данные о доходах, могут быть сведения о долгах. Напомним, на днях стало известно, что председатель Петросовета Фокин задолжал по кредитам почти миллиард рублей. Конечно, если бы речь шла о незначительной сумме, это могло бы остаться личным делом спикера. Но такие гигантские долги у человека, избранного горожанами представлять их интересы и получающего зарплату из бюджета, неизбежно становятся предметом общественного внимания и обсуждения, еще более пристального, чем зарплаты власть имущих.

«Голый король» и «Гранатовый браслет», действительно, совершенно разные спектакли. Начиная с жанра и заканчивая качеством. «Король» рыхлый, распадающийся, несбалансированный и неровный. «Браслет» добротный, отточенный и отшлифованный. Умная сказка Шварца перенасыщена лишними заимствованиями, повесть Куприна чрезвычайно органично переплетается с его же рассказами. Сильная инсценировка, хорошая режиссура, актеры молодцы и ничего лишнего. В общем, даже сравнивать эти спектакли нелепо. И тем не менее оба раза на «Гранатовом браслете» мне казалось, что передо мной ходит голый король, но высказать свои ощущения вслух нельзя, ибо тогда все поймут, что я дурак. В смысле черствый, бездушный, обиженный судьбою человек.

Все первое отделение нас погружают в атмосферу практически чеховского застоя. Пустые разговоры, хандра, скука, утекающая сквозь пальцы жизнь, сестры, студент, доктор – в общем, пошлость, пошлость, пошлость. Сестры, как водится, внутренне наполнены, но не реализованы. В них бродит жажда любви, но любить некого, и жажда знай себе бродит, как варенье, которое позабыли спрятать в холодильник. Но, чу, появляется дедушка.

— Дедушка, любил ли ты когда-нибудь? – спрашивает героиня о главном и сокровенном.

— Нет, не любил.

— Но ты же был женат. Значит, любил?

— Да, нет. Была вроде девушка. Руки, ноги, щечки, рядом папаша, все ждут предложения. Женился. Оказалась хамка, хабалка, скупердяйка и неряха.

Простите за вольный пересказ. Впрочем…

— Был один случай, — вспоминает вдруг дедушка. – Появился у нас в полку молоденький поручик. А жена командира — хамка, хабалка, скупердяйка – со скуки влюбила его в себя. Наигралась и бросила. А он страдает. Глядь, поезд идет. Она ему: а слабо ради меня под поезд? А он, ни слова не говоря, бабах! И бросился!!!

И все, кто успел уснуть в душном зале под мирное журчание речей, подскакивают от пронзительного паровозного гудка. Вот оно, самое важное. Ни слова не говоря, шарахнуться под паровоз. Его оттаскивали, он зацепился за рельсы – лишь бы исполнить пожелание любимой женщины. Ему оттяпало кисти, потом подрабатывал нищим, замерз под забором.

— Вот. Ведь именно об этой любви в тайне души своей мечтает всякая женщина, — заключает дедушка.

И героиня молчит, пронзительно глядя в себя. И в другом конце сцены все напряженно молчат. И проснувшийся зал молчит. Ибо уж больно убедительно показано. Пошлость, пошлость, пошлость, а ей в противовес поручик под поездом. Любовь!

И после этой артподготовки — второе действие. Основные события. Телеграфист Желтков полюбил княгиню. Любит тихо, безответно, но преданно. Семь лет шлет письма. Наконец, прислал браслет из граната. Муж и брат княгини расстроены. Репутация семьи, то-се. Дурдом какой-то. Этот бардак нужно прекратить. Идут к телеграфисту, объясняют ситуацию, он все понимает и накладывает на себя руки.

Ибо ничего у него больше не было в жизни, кроме этой любви. Не интересовался он ничем, ни философией, ни историей, ни литературой, а тупо семь лет месил в мозгу небылицы о княгине, с которой и не разговаривал-то ни разу. И нас пытаются убедить, что это не диагноз, не клиническая психиатрия, а то самое, забытое нами, заваленное бытом, хандрой и скукой великое чувство.

— Я посмотрел ему в глаза, — шепчет князь, — он не сумасшедший, он любит.

И все серьезнеют. И героиня, как давешний паровоз, кричит, узнавши о кончине телеграфиста. Ибо была любовь. Ей посчастливилось быть предметом этой любви, а она не уберегла, упустила, променяла на разговоры о жаре, еде и инородцах. И все на сцене преисполняются величавой печали. И каждый цитирует Библию. И все про любовь. И скорбно смотрят вглубь сцены, где жил и погиб Желтков, и передают на вытянутых руках браслет – символ любви. И сделано все хорошо. И ты на те два часа, что длится спектакль, реально проникаешься этим пафосом… И вдруг ловишь себя на мысли, что тебя красноречиво, профессионально и красиво убеждают  в том, чего нет. Я не хочу, чтобы люди по воле других людей бросались под поезда. И не хочу, чтобы телеграфисты накладывали на себя руки. Меня убеждают, что не интересоваться ничем, кроме незнакомой женщины, — это прекрасно. Что именно это и есть высшая точка человеческого проявления. Не читать, не играть в футбол, не флиртовать и чуть что пускать себе пулю в висок… Но это же болезнь. Это нужно лечить, и от этого нужно спасать. Это не любовь! Нет ее здесь! Король голый! Но…

Но если я не вижу в этом любви, значит, я «дурак или не на своем месте». Остальные-то все видят. Правда?

Фото: vk.com/teatr_tm

Но иногда все-таки хочется, чтобы какой-то закон немедленного действия уже, наконец, появился. 

…Ребенок лет двух в красивом нежно-розовом комбинезончике валяется в апрельской грязи, а молодой  отец — крепко сбитый, прекрасно одетый молодой человек — пинает его, сопровождая удары грязными ругательствами. Ребенок визжит. Мама нервно курит в сторонке — в буквальном смысле. Мимо несутся машины, на другой стороне улицы за происходящим наблюдают люди, стоящие на остановке.

Это не кино, это жизнь.

С колотящимся сердцем что-то кричу отцу срывающимся, видимо, голосом. Я действительно не помню, что я кричала. Что кричат люди в таких случаях? «Да что же вы делаете?!», наверное.

Не переставая  изрыгать  проклятья, мужчина разворачивается в мою сторону и, выпятив грудь, движется на меня. Ребенок захлебывается плачем. Мать курит.

Я оглядываюсь по сторонам: люди на остановке, поток машин. Где-то далеко на моей стороне улицы нам навстречу движется фигурка женщины.

Помню ощущение дикой беспомощности и обжигающего сердце гнева.

— Он же маленький! — визжу уже я.

— Пшла отсюда, сказал! -  рычит мужчина.

В это время мать, отбросив окурок, хватает ревущего ребенка за капюшон, после чего вся семья быстрым шагом  удаляется. Я какое-то время тупо иду за ними. В голове возникают картины одна кошмарнее другой, за малыша страшно. Время от времени отец ребенка оборачивается, делая, как мрачный орангутанг, несколько устрашающих шагов в мою сторону:

— Пшла вон, пшла!

А вообще-то я шла в кино.

После всего сижу два часа в темном зале, сотрясаемая крупной лихорадкой — подо мной буквально ходуном ходит весь ряд. Прокручивая снова и снова каждую секунду случившегося, пытаюсь понять: что я могла еще сделать? Чем могла помочь ребенку? Орать — «помогите, люди добрые»? Ввязаться в драку с отцом? Обратиться с гневной речью к матери? Звонить в полицию?

Ведь  все произошло очень-очень быстро. В общем, все не то.

Это наивно, конечно, но в таких ситуациях хочется, чтобы существовал какой-то закон немедленного действия, который бы позволял немедленно отбирать ребенка у родителей. 

И тогда я могла бы, например, забрать малыша, сидящего на плечах пьяного отца, сопровождаемого сильно нетрезвой компанией друзей. Отец еще умудрился закурить сигарету, на какое-то время отпустив ножки ребенка.

За ними  я тоже долго шла  летним петрозаводским вечером. Незаметно проводила их до подъезда. Но это все, что я могла сделать для ребенка.

Всякий раз, когда отец  спотыкался или пошатывался особенно сильно, мое сердце жутко ухало вниз. Я шла и молила Бога, чтобы малыш не упал почти с двухметровой высоты, чтобы удержался за ворот своими крохотными ручками.

А буквально несколько дней назад мы с друзьями стали свидетелями еще одной душераздирающей картины. Мы проходили мимо «Птички» на ул. Московской — традиционного места прогулок детей с родителями.

— Начало-о-о-сь,  — протянула подруга, кивая головой на потягивающих пиво у памятника мамочек. — Повылазили на солнышко…

Все, что произошло потом, уложилось в каких-нибудь тридцать секунд.

Малыш, которому едва ли два года, кубарем выкатился на оживленную проезжую часть. За ним мчался, видимо, его старший братец, лет четырех. На какое-то мгновение оба оказались посреди дороги. Затем старший  схватил младшего за шиворот и поволок его на пешеходную территорию. Затащив на поребрик, начал колотить его по заднице.

Один орал, другой ругался.

Мы подбежали к детям:

— Где ваша мама?!

Очень не спеша, не подавая никаких признаков волнения, к мальчишкам подошла женщина неопределенного возраста с банкой горячительного в руке. Одного взяла на руки, другой побежал рядом.

На наших глазах этот малыш только что совершил подвиг. А то, что могло бы произойти,  — настоящее преступление.

Но мамаша вернулась к своей компании, а мы пошли дальше.

Не лекции же ей читать.

Фото: news.bcm.ru

Возможно ли оформление протестных акций несистемной оппозиции во внятное политическое движение, которое будет пользоваться более адекватными методами? Готова ли КПРФ возглавить этот протест, учитывая, насколько он идеологически разнороден? На эти и другие вопросы отвечает секретарь по идеологии карельского рескома КПРФ Александр Степанов.

— Александр Михайлович, возможен ли диалог КПРФ, например, с такими лидерами несистемной оппозиции, как Борис Немцов?

— Сразу скажу, что диалог с такими, как Немцов, невозможен. Это идеологические противники, а какие они «сторонники честных выборов», легко понять, вспомнив «выборы» Ельцина в 1996 году. Или их радость по поводу расстрела законно избранного Верховного Совета в 1993 году. Вообще, мы считаем, что нынешний конфликт между либералами и властью — это конфликт внутри одной большой правящей группировки. Они все — порождение контрреволюции 1991 года. Просто одни оказались более удачливыми, а других, вроде Немцова, который ведь одно время тоже ходил в «преемниках», оттерли. Принципиальных различий между властью и либералами нет, и нынешнее правительство в экономической сфере проводит такую же неолиберальную политику – приватизация, вступление в ВТО и прочее, включая фактическую ликвидацию бесплатного образования и бесплатной медицины. Если бы у власти находились Немцов с Касьяновым – все было бы точно так же.

Что касается рядовых участников массовых акций, то мы с ними работаем. Это нормальные люди, которые выражают свой гражданский протест, и это здорово! Это намного лучше, чем апатия и неверие ни во что. В Петрозаводске на акциях протеста было много молодежи, и я расцениваю это как позитивный факт. Никакого единого движения получиться в принципе не может, слишком разные люди выходили протестовать. При этом я не считаю, что митинги или пикеты – это неадекватные методы. Для доказательства можно просто посмотреть на Европу…

— К московской акции КПРФ на 9 мая, по данным федеральных СМИ, присоединились представители националистических групп. Не считают ли в КПРФ, что подобное «сотрудничество» с националистами может дискредитировать партию?

— Конечно, националисты бывают разные, но я считаю, что союз с ними не нужен. Неуместен, хотя, безусловно, в нашей партии есть разные точки зрения на этот счет. Хотя у националистических настроений есть объективные корни, и вряд ли пресловутая статья УК про экстремизм здесь поможет. Дело в ситуации, когда бедные южные регионы выплескивают массу не очень образованной молодежи. Это же и на Западе происходит. Недавно прочитал хорошую немецкую шутку о том, что сейчас почти половина берлинской молодежи – турки. И дальше: «А вот если бы существовала Берлинская стена, подобное безобразие творилось бы только в одной половине Берлина».

Как известно, в каждой шутке есть доля шутки. Социализм как-то решал эту проблему. С одной стороны, культивировалась дружба народов, с другой — все любители продемонстрировать свою исключительность, какой бы национальности они ни были, быстро получали по шапке. Когда этого нет, то болезненная реакция на проблему выливается в национализм.

— Представители несистемной оппозиции нередко обвиняют парламентские оппозиционные партии в том, что они «сливают» протест, лишь на словах поддерживая требования участников акций. Ваше отношение к этим обвинениям?

— В чем выражается этот «слив»? Непонятно. В той же Карелии организаторами протеста в большинстве случаев выступали мы, коммунисты, и среди участников акций наших сторонников было немало. Может, в этом просто выражается обида тех людей, которые не могут ничего организовать?

— По данным опять же федеральных СМИ, после вступления в силу закона об упрощении регистрации политических партий уже более 120 организаций подали заявки на регистрацию качестве партий. Есть ли, по-вашему, среди них те, кто способен составить в обозримом будущем конкуренцию уже сложившимся крупным парламентским партиям? Не боится ли КПРФ роста такой конкуренции с партиями левого спектра? В частности, сейчас достаточно активно обсуждается формирование альтернативной коммунистической партии «Коммунисты России».

— Безусловно, все многообразие политических мнений в России нельзя свести к четырем партиям. Понятно, что одна–две, ну максимум три партии еще могут создать относительно устойчивые структуры. То есть такие шансы имеются у новой либеральной партии или, например, у аналога «Родины». Другое дело, что власть сознательно пошла на максимальную либерализацию, чтобы создать даже сотню партий. В этом мельтешении «Единой России» будет легче, она ведь единственная «партия власти». Остальные поневоле будут воевать между собой за место или «самой оппозиционной» или самой «конструктивно-оппозиционной».

Что касается левого фланга, то, на мой взгляд, как раз «Коммунисты России» не имеют никаких перспектив. Просто я немного знаком с некоторыми их федеральными лидерам... Клоунская организация. Может быть, поэтому к ней и возник интерес? Гораздо серьезнее те левые организации, которые вошли в объединение «Рот-Фронт». Если левее КПРФ состоится достаточно сильная левая партия, да, это усложнит ситуацию, с другой стороны, левым же тоже грозит застой, особенно в кадровой сфере. Так что не будем бояться конкуренции, возможно, она взбодрит левое движение. Тем более это не так просто: создать настоящую, а не диванную партию.

Фото: www.karelia-zs.ru

Да что я? Эксперты Института питания заявили, что писатель-натуропат не публиковался в научных журналах, не предъявлял методику определения пользы или вреда продуктов для разных групп. И вообще доктор натуропатии – отнюдь не доктор медицины.

Проверяй, потом доверяй!

Англичане проверяли связь групп крови с массой тела – связей не нашли. Австралийцы доказали, что молоко не влияет на продукцию слизи, независимо от группы крови. Кардиологические и онкологические ассоциации поныне  относятся к этим диетам равнодушно. У них-то  факторы риска «профильных» заболеваний выявлены на миллионах людей в сотнях исследований в течение десятков лет. И питание для них не всегда главный фактор.

И вот недавно на «Республике» в комментариях к  моему  посту «Традиции и амбиции» я получила вопрос об эффективности диет по группам крови. Удивилась, посмотрела в Интернете. Батюшки-светы, жив «кровяной диетолог»! Оказывается, эта диета имеет кучу толкователей и пропагандистов, обещающих силу богатырскую и красоту неземную, и уверяющих, что врачи-диетологи считают эту систему прям-таки лучшим способом похудения. Но даже в Википедии сказано, что диеты по группам крови не отражают ферментативную и эндокринную активность конкретного человека, поскольку для этого необходим анализ не менее 64 специфических генов. Никакой мировой статистики не имеется, да и откуда ей взяться?

В математике, в философии специалист-отшельник и в былые, и в нынешние времена мог стать признанным гением. В современной медицине для получения лавров требуется не только интенсивный коллективный труд, но и подтверждение результатов исследованиями других  групп, опубликованными в авторитетных изданиях. Это касается не только лечения болезней, но и профилактики их. Но почему-то население этот факт еще не осознало. Например, научный журнал «Вопросы питания» в 2011 году сообщил, что в Российской Федерации ежегодно рождается 215 тысяч детей с мозговыми нарушениями из-за дефицита йода! При этом о необходимости потребления хотя бы йодированной соли, не говоря о морепродуктах, знает всякий взрослый, имеющий уши, глаза и память. По крайней мере,  живущий в йоддефицитном регионе. Вот это проблема: отторжение людьми «прописных истин» и увлечение недоказанными идеями.

Однако вера в переселение душ или в уфологию никак не влияет на физиологию человека. А необоснованный отказ от жизненно важной пищи может сильно навредить.

При этом сам человек может находиться в эйфории и нахваливать происходящие изменения, это уже игры разума. Вспомните аноректиков.

Граждане, будьте бдительны!

Пускаясь в прогулки по Интернету, вы можете получить массу чьих-то личных впечатлений, предположений и фантазий, пересказов прочитанного/услышанного. Но не рассчитывайте бесплатно добыть исчерпывающие рекомендации в отношении собственного здоровья. Их может дать только квалифицированный врач после обследования и уточнения диагноза. Если вы на здоровье пока не жалуетесь, но находитесь в группе риска, будьте осторожны. Распирает любопытство и жажда перемен – изучите свою наследственность, достижения и неудачи родственников по крови, сравните их и свой образы жизни — это помогает понять себя. С чужими людьми себя сравнивать не стоит.

И чаще используйте доводы рассудка. Так, встречая взаимоисключающие советы по питанию типа «ешьте больше ярко окрашенных плодов и овощей» и «ешьте то, что растёт в вашей местности», игнорируйте второй совет. Особенно если живёте в Карелии.

Фото: woman.hutor.ru