Марат Тарасов: «Я верю в возрождение»

Беседа с живым классиком карельской поэзии в Год Российской литературы была о ее безусловно славном прошлом, не слишком радостном настоящем и не очень-то ясном, но, хотелось бы думать, светлом будущем.

Беседа с живым классиком карельской поэзии в Год Российской литературы была о ее безусловно славном прошлом, не слишком радостном настоящем и не очень-то ясном, но, хотелось бы думать, светлом будущем.

— Марат Васильевич, извините, как насчет «живого классика»?

— Нормально. Главное, что классик еще живой. Помню, давным-давно, в 60-е, Володя Морозов преподнес мне книжку своих стихов с таким посвящением:

Без ложной льстивости — ты классик!

Без ложной скромности – я гений!

Мой старый друг Марат Тарасик,

Прими мой том стихотворений!

— Итак, поговорим о литературе?

— Давайте поговорим. Но первый вопрос вашего интервью позвольте задать вам. Возможно ли проведение такого Года литературы в какой-либо европейской стране?

— Полагаю, вряд ли. Там совершенно другие отношения писателей, общества и власти…

— Верно. Только в нашей стране художественное явление национальной литературы стало явлением общественным, государственным, предметом заботы власти и общества.

— «Поэт в России больше, чем, поэт?»

— Да, точно мой старый друг Евгений Евтушенко сформулировал. Вспомните, о чем повествует первое наше известное литературное произведение «Слово о полку Игореве». Повесть – страстный призыв автора к единению и спасению страны под угрозой вражеского нашествия. Все последующие столетия сохранялась эта традиция – литература была голосом страны и народа во время общественных движений, поднимала глубокие и острые общественные темы, служила защитником народа и выразителем его мнения.

— Я знаю, что «имя громкое народного защитника», по выражению Н.В. Некрасова, в свое время получили и вы?

— Да, некоторое время я побыл председателем Комиссии по правам человека при главе Республики Карелия. Благодаря поддержке Катанандова мы выиграли 48 судов, помню, люди получали большие деньги по искам о заработной плате. К сожалению, сейчас комиссия подавать в суд уже не может. Я давно не председатель, но ко мне до сих пор люди обращаются. Стараюсь помочь, чем могу.

— Как вы считаете, зачем нужен Год литературы?

— Объявили его для решения серьезных общественных проблемы, а не для парадных мероприятий. Для того, чтобы оценить существующую литературную ситуацию, привлечь к ней внимание и начать действовать. И не в ходе кампании, а на перспективу. Нужно понять, что мы потеряли, куда мы идем и куда нужно идти.

— И что мы потеряли?

— Очень многое. В начале 90-х сменился общественный строй, рухнул не только СССР, развалилось и здание советской литературы. Если при социализме на наши ежегодные собрания приходил первый секретарь обкома Сенькин и интересовался, чем может помочь, то при капитализме каждый оказался сам за себя. В рыночных условиях государство не спрашивает с писателя за его идейность, но и не кормит. Вас издают, покупают? Прекрасно, платите налоги. Не издают? Ваши проблемы. Спрос на книги упал, в кризисные годы народу стало не до чтения.

— Парадокс: раньше «Королеву Марго» меняли на макулатуру, теперь же в роскошных книжных магазинах народу мало – книги дороги.

— Раньше в самой читающей стране мира писатель не сомневался в том, что получит свои законные рубль сорок за строку. За книгу можно было машину купить. В столице и регионах были литературно-художественные журналы, где можно было печататься. Региональные журналы и многие издательства в большинстве своем закрылись. Наш «Север», в отличие от многих, остался на плаву, но платить авторам практически не может, что снижает его уровень. Ведь раньше стеснялись про гонорары спрашивать, а сейчас первый вопрос «Сколько заплатите?» Многие ушли из литературы, многие стали подлаживаться под рыночную конъюнктуру – штамповать детективы, боевики…

— Как известно, засилье детективного жанра есть признак кризиса литературы и кинематографа…

— Уровень литературы резко упал. Нет обратной связи, разговора умного автора с понимающим и сопереживающим читателем, который говорит: «Ведь это я так думаю, это я бы мог так сказать, если бы умел…»

Приходит как-то к нам в союз писателей молодая девушка и заявляет: «Я бы хотела писать женские романы…» «Не надо, говорю, женских романов писать – лучше о жизни писать учись…» Вся эта макулатура даром для народа не прошла.

Почему у нас была великая литература? В стране был великий читатель. Поэтому поэты и собирали стадионы. Массовая культура, телевидение, компьютер отвратили от чтения массы людей, в первую очередь молодежь и школьников. А ведь культурным человека делает только книжное образование и самообразование. Просто удручает современный уровень преподавания литературы в школах.

— В результате мы получили феномен нечитающих студентов…

— В 70-80-е годы в Петрозаводском университете было целых два литобъединения, сейчас ни одного. В Карелии литкружки действовали при каждой районной газете, сегодня остались только в Пряже.

— Кстати, напомним читателю: в СССР они существовали повсеместно, на многих заводах и фабриках, в вузах, НИИ, колхозах, в армии и даже в исправительных колониях. Стихосложение или хотя бы знание стихов было просто признаком «молодого советского джентльмена».А бардовская песенная поэзия?

— Увы, приходится отметить, что этого больше нет.

— Извечный вопрос: «Что делать?»

— Нужно ясно осознать: без возрождения великой литературы, без новых Толстых и Достоевских у страны не будет великого будущего. Необходимо создавать поколения новых писателей и новых читателей, друг без друга они существовать не смогут. Нужно возрождать литературную смену в школах. И начать с самых маленьких, 5-6 лет.

Недавно я пошел к министру культуры Богдановой, потом к министру образования Морозову с просьбой открыть с нового учебного года при школе искусств отделение для литературно одаренных, а при Дворце творчества — литературную секцию. Нашел в них союзников, а с министрами за спиной уже цели добиться легче.

— Марат Васильевич, а быть может, ситуация уже необратима? И былого не вернуть?

— К старому возврата нет, но я верю в новое возрождение в новые времена. Знаете, в прошлом году мой старый друг Евгений Евтушенко триумфально проехал по России по большим городам от Владивостока до Санкт-Петербурга. Выступал много, несмотря на то, что у него ампутировано полноги, читал стихи с прежней, молодой энергией. Везде полные залы. Губернаторы прерывали отпуска, чтобы прийти на эти встречи.

И это не только ностальгия по прошлому пожилых людей, просто народ соскучился по настоящей литературе.

— А как у нас в Карелии? Есть имена, таланты?

-Я возглавляю одно из трех существующих ныне писательских союзов, поэтому выскажусь только о наших, о прочих пусть скажут коллеги.

В Союзе Карельских писателей 19 человек плюс двое, ныне живущих в Финляндии. Есть и имена, и таланты, увенчанные лаврами. У Дмитрия Новикова три всероссийских премии и одна международная, у Ирины Мамаевой одна российская. Есть прекрасный детский автор Игорь Востряков, по выражению Успенского, «писатель российского масштаба». Вообще это замечательно что у нас в Карелии, как и в России, а также в Белоруссии и на Украине сумели сохранить детскую литературу, эту необходимую ступень к литературе взрослой.

Недавно написали нам из лицея города Луганска: нашли на сайте прекрасную книгу Вострякова, читаем на уроках, пришлите что-нибудь еще. И вот через знакомых в Харькове, через границы и фронты какими-то хитрыми путями в воюющий Донбасс пошла наша посылка с детской литературой.

Из молодежи отмечу Дмитрия Космину, Ростислава Мошникова, Светлану Кулакову.

— А как живой классик Марат Тарасов? Не вышел в тираж?

— Нет, пишу. Только что закончил стихотворение, посвященное Державину. Скоро в журнале «Октябрь» выйдут мои литературные воспоминания о времени, о себе, о друзьях. Кстати, горжусь, что в свое время приглашал к нам в Карелию Евтушенко, Рождественского, Беллу Ахмадуллину, Фазиля Искандера.

— Нельзя ли в заключение интервью поделиться с «Республикой» каким-либо литературным анекдотом из ваших мемуаров?

— Ну, например…Как-то в начале 70-х я, будучи в Москве, явился к ректору нашего Литинститута Есину и ходатайствовал принять выпускные экзамены у бывшего студента Евгения Евтушенко. В свое время, в 50-е годы, его исключили с 4-го курса за прогулы и за «высказывания». Только попросил, чтобы инициатива обращения к знаменитому поэту исходила от института, а я как бы ни при чем. Есин пошел навстречу – еще бы, украсить такой фамилией историю учебного заведения!

Женя тоже охотно согласился завершить наконец высшее образование в «альма матер». Пришел, сдал все экзамены. Собственно говоря, экзаменов как таковых у «студента Евтушенко» почитай что и не было. Преподаватели просто руками махали: «Да Евгений Александрович! Да что вы, Бог с вами! Какие билеты?! Окажете честь! Вам – только «отлично»!»

И они не погрешили против профессии. Евтушенко к тому времени не только снискал всесоюзную и мировую литературную славу, он в совершенстве знал отечественную и зарубежную литературу плюс пять языков…