Муся и ротвейлер

«Муся кошечкой была небольшой, чёрного окраса с белыми подпалинами. Её главной особенностью было то, что она на дух не переваривала собак… Муся сама нападала на них, как на непрошеных гостей, посмевших зайти на её территорию». В новом выпуске спецпроекта «Абзац» — рассказы от Василия Вейкки.

Кошка

Фото: pixabay.com

Вульф

Я познакомился с этим замечательным псом, когда одной своей знакомой из Петрозаводска в Санкт-Петербург перегонял её автомобиль. Сама она машину не водила, и всякий раз, когда куда-нибудь надо было ехать далеко, нанимала водителя. Чаще всего водители подбирались из близкого её окружения. Ездила тогда Галина Васильевна Пахомова – в прошлом член сборной Советского Союза по лыжным гонкам, а в девяностые активная сподвижница русского православия – много. Она часто посещала святые места Северо-Запада России, бывала в Печорах, Свирском монастыре, на острове Залит. Встречалась даже с заключёнными в колониях, чтобы приобщить оступившихся людей к вере в Бога. На этот раз поездка наша была более чем прозаическая. Она была связана с тем, что Галина Васильевна разменяла свою петрозаводскую квартиру на Питер, оставалось только перегнать машину.

По пути следования мы завернули в старинное карельское село Коткозеро, где жила мать Галины. Там же уже несколько месяцев, но в старом отцовском доме с мужем Андреем жила дочь Галины Васильевны Ирина. Вульф – огромная собака неизвестной породы. Что-то у него было от дога, что-то от немецкой овчарки. Своим огромным ростом Вульф нисколько не уступал догу, но окрасом и физиономией больше походил на немца. Кроме того, ничего бульдожьего на простой и добродушной мордочке собаки не вырисовывалось. В деревенском доме он жил в сенях, иногда, если позволяла обстановка, ему разрешали пройти на кухню. Когда кто-то к Ирине с Андреем приходил, Вульфа сажали на цепь. Наскоро перекусив, мы втроём решили отправиться в лес за грибами. Я, как и положено, сел на водительское место, рядом со мной примостилась хозяйка машины, а на заднее сиденье забрались Андрей с собакой.

Ещё не зная Вульфа – да и Андрея-то я видел впервые, я обратился к нему:

– Ты там, когда поедем, придерживай собаку-то! А то чего доброго начнёт хватать меня, так мы и в канаву запросто съедем!

Андрей, как мог, успокоил меня, и мы поехали. Ехали недолго. Завернув на одну из просёлочных дорог, по просьбе хозяйки машины я заглушил мотор, и мы вышли. Галина Васильевна сразу же нырнула в лес, мы с Андреем и собакой остались оглядеться. Тут невдалеке я увидел три подосиновика и быстро пошёл к ним. Гляжу, что-то подбирает и Андрей. Срезав свои грибы, я обратился к напарнику:

– У тебя сколько?

– Один.

–  А у меня три.

Опустив морду в землю, ко мне внезапно двинулся Вульф. На всякий случай я отставил в сторону корзину, приготовился отразить атаку. Но собака молча прошла мимо, подошла к корзине и, наклонившись, аккуратно взяла в зубы один из трёх грибов и понесла его в корзину к Андрею.

Схватившись за живот, я громко захохотал:

– Андрюха! У тебя собака считать умеет? Ха-ха-ха!

Следом за мной рассмеялся и Андрей. Тут я окончательно осмелел и, подойдя к Вульфу, нежно пощекотал его за ушами и потрепал за загривок. С этой минуты мы с Вульфом стали хорошими друзьями.

Прошло какое-то время. Машину Галины Васильевны в Питер я перегнал. Уехал обратно в Петрозаводск. Через некоторое время из Коткозера в Петрозаводск переехали Андрей с Ириной. Но, так как квартиру Галина Васильевна разменяла на Питерскую, то пришлось молодым снимать частный дом в пригороде Петрозаводска – посёлке Соломенное. На сей раз собака жила уже не в доме, а на улице. Всякий раз, когда я приезжал навестить своих знакомых в Соломенное, Вульф за версту уже чувствовал моё приближение и, лишь завидев издали, начинал громко приветствовать лаем. Я подходил к нему, он становился на задние лапы и, вовсю виляя хвостом, начинал меня лизать мне лицо. Я шутя отмахивался от Вульфа, в свою очередь приветствуя его.

Через некоторое время Андрей с Ириной уехали в Санкт-Петербург. В Петрозаводске стало трудно с работой, и надо было как-то выживать. Вульфа, чтобы не везти пса с собой, решено было отдать соседу. Во время одной из своих поездок в Питер, от Андрея я услышал:

– Лучше бы собаку мы отдали тебе…

– А что случилось?

–  Застрелили её. Не знаю, что там произошло. Мне об этом по телефону сообщили. Пьяный мужик какой-то застрелил, когда пёс гулял по улице без присмотра…

Я шёл по улице, отрешённо думая о собачьей доле. Эх, Вульф, умевший считать до четырёх! Как же это я сразу не догадался тогда взять тебя к себе? Гуляли бы мы с тобой по лесу и собирали вдвоём грибы…

Муся и ротвейлер

Была у меня доставшаяся мне в наследство кошка. Звали её Муся. Откуда она появилась, толком никто и не знал. Предыдущая хозяйка Галина Васильевна рассказывала, будто кошка приблудилась, да так и осталась жить у неё. Но хозяйка, сменив место жительства, уехала в Питер, а кошку оставила мне.

Муся кошечкой была небольшой, чёрного окраса с белыми подпалинами. Её главной особенностью было то, что она на дух не переваривала собак. Нет, она не старалась их избегать и никогда не пряталась даже при виде овчарок. Муся сама нападала на них, как на непрошеных гостей, посмевших зайти на её территорию. Днём она гуляла сама по себе, как и все её сородичи, но как только я подходил к дому, она внезапно появлялась и ласково тёрлась о мою ногу, ожидая, когда ей откроют дверь.

В соседнем со мной подъезде со своим хозяином жила собака породы ротвейлер. Мужчину звали Пал Палыч, кличку собаки не помню. Не скажу, что мы были с ним в приятельских отношениях, но при встрече, как и полагается добрым соседям, приветливо здоровались. Заходит как-то ко мне он со своим псом. Я как раз занимался приготовлением ужина. Увидев его ротвейлера, шагнувшего следом за ним через порог, я решил предупредить гостя:

– Палыч, убери собаку!

– Не бойся, моя собака не тронет твою кошку!

– Да я не за кошку боюсь, а за собаку твою!

– Да ну! – проговорил он с усмешкой.

Только успел он произнести эти слова, как из-за угла выглянула кошачья мордочка. Увидев заклятого своего врага, Муся изогнулась и в мгновение ока оказалась у него на спине. Когтями одной лапы кошка вцепилась в голову, а второй лапой стала лупить по собачьей морде, стараясь угодить ротвейлеру в глаза. Бедный пёс от неожиданности и боли дико взвыл и кубарем покатился к дверям. Пятьдесят килограммов собачьей массы врезались в дверь так, что она тут же отворилась. Собака оказалась на свободе, и что есть мочи кинулась куда глаза глядят, ломая цветы, кусты и распугивая прохожих.

– Ну, у тебя и кошка! – воскликнул удивлённо Пал Палыч и пошёл разыскивать своего питомца. –

– Я же предупреждал тебя! – успел я сказать ему вслед. Успокоив Мусю, я продолжил готовить ужин на двоих – себе и Мусе.

Притча от Эммы Константиновны

Многие из выпускников нашей школы должны помнить преподавателя немецкого языка Эмму Константиновну Щербакову. За глаза в нашем классе называли её «немкой». Не знаю, как для кого, для меня она была одной из любимых моих учительниц. Быть может, из-за того, что с детства мне языки давались легко, и Эмма Константиновна, видя во мне старательного ученика, выделяла меня из всего класса. Заниматься со мной ей было легко.

— Wer hat heute Klassendienst? –  бывало, спросит она, открывая урок, и тут же встаёт дежурный по классу, отрапортует ей, что он сегодня Klassendienst, и выбегает в коридор, чтобы в умывальнике смочить тряпку, а если нет у классной доски мела, то зайдёт ещё и в учительскую за ним.

Потом она на немецком языке выводила мелом «сегодняшнее» число, и урок начинался. Один урок, проведённый Эммой Константиновной, мне запомнился надолго. Можно сказать, на всю жизнь. Он не касался ни грамматики немецкого языка, ни штудирования новых слов. Однажды наша учительница рассказывала случай из своей жизни, который произошёл с ней во время её пребывания в Германской Демократической Республике. Рассказ этот стал для меня своеобразной притчей, и я с тех пор, если поступаю не так, как тот немец, о котором она поведала нам, мне становится стыдно, будто я напрочь забыл тот завет, который оставила мне Эмма Константиновна…

В одной из поездок в ГДР, в Берлине с нашей учительницей случился любопытный казус. Ехала она куда-то по своим делам в общественном транспорте. На остановке в салон автобуса поднялся немец-инвалид. У него не было одной ноги. Воспитанная в Советском Союзе, Эмма Константиновна встала, чтобы уступить место инвалиду. Что произошло далее, трудно поддаётся описанию. Ветеран побагровел и, обращаясь к ней, задал один единственный вопрос:

– Вы что? Меня за мужчину не считаете?

«Я, – рассказывала Эмма Константиновна, – после этих слов чуть сама со стыда не сгорела, и уже на следующей остановке, чтобы прийти в себя, вышла из автобуса»…

Этот рассказ навсегда запомнился мне, и я в общественном транспорте, независимо от возраста, всегда старался место уступить женщине. Уже когда волосы мои покрылись сединой, некоторые женщины пытались возражать, отказываясь занять место. Но я настойчиво говорил им: «Но вы ведь женщина!». Вот такой вот урок однажды преподала нам любимая наша учительница Эмма Константиновна Щербакова…

Одинокая дорога

Я люблю одинокую дорогу, скользящую меж лесов и озер Карелии. Особенно чудесна она осенью, когда в прозрачную стынь водоемов любуется на свое отражение, ставшая неписанной красавицей карельская тайга.

Дорога… Куда уводишь ты замечтавшегося путника? Вдаль? Но древние холмы и возвышенности, раскиданные вдоль и поперек, не дают возможности увидеть линии под названием горизонт. И только тогда, когда машина на второй, а нередко и на первой скорости, взбирается на крутой склон, перед взором открывается удивительный ландшафт, сочетающий в себе все краски осени…

А дорога петляет меж холмов, удивляя все больше и больше неповторимостью карельской природы. И на ум невольно приходят строки из известной песни: «Долго будет Карелия сниться». И когда вдоль дороги, а иногда и прямо перед ней, будто из-под земли, возникает озеро, лишний раз убеждаешься в справедливости бессмертной строфы: «И не понять, то ли небо в озера упало, И не понять, то ли озеро в небе плывет…»

Когда над дивной тайгой сгущаются вечерние сумерки, переходящие затем в ночную темень, дорога, которую ощупывают лучи автомобильных фар, становится таинственной и загадочной, и никогда не знаешь наперед, кто выбежит из леса на обочину – то ли белка, то ли заяц, то ли лисица. Заяц – если только это он, долго не может выскочить из плена яркого света фар, и прямо на грунте дороги начинает выделывать крутые виражи и стремительные па, оставляя на песке замысловатые следы своих лапок. Счастье зайца, если за рулем автомобиля сидит не охотник. Лиса – та сообразительнее зайца. Если случится ей оказаться в радиусе света, она тут же норовит убраться с дороги поглубже в лес. Также и белка.

Прекрасна дорога на рассвете, когда первые лучи солнца освещают своим бледно-розовым светом верхушки высоких сосен и елей. И когда солнце, отрываясь от горизонта, поднимается над деревьями, осенний лес, будто от волшебной спички, вспыхивает множеством ярких красок: осины, застыдившись своего положения в лесном обществе перед высокими корабельными соснами, краснею дрожащими от утренней прохлады листьями. Белоствольные березки, поменявшие зеленый наряд на желтый, еще более подчеркивают свои стройные фигурки. А рябинки, выставив напоказ пунцовые гроздья ягод, горделиво поглядывают на все четыре стороны, будто бы говоря: мол, погодите, подуют ветры, хлынут ливневые дожди, и все лиственные деревья растеряют свои одежды, а рябины долго будут еще алеть гроздьями ягод даже зимой. Но до зимы еще далеко, и дорога это знает…

Но старый и седой ворон знает обратное. Его соседи – журавли, гуси и утки, уже несколько дней назад, собравшись в караваны, полетели на теплый юг, и ворон чувствует: холодов ждать осталось недолго. Он собирает пушистый мох, носит в свое жилище различные веточки, чтобы во всеоружии встретить наступление зимних холодов. А одинокая дорога, до боли в сердце и до слез в глазах ставшая родной и любимой, уводит все дальше и дальше на север, где, возможно, уже осень, сдав свои позиции, уступила место белой, пушистой зиме.

Хорошие карельские книги. Почти даром