Странная сказка за шторами век

Пленительная подборка стихов о живых и мертвых, которая заставляет острее почувствовать проносящееся сквозь тебя бытие.

странную сказку за шторами век

мне показали сегодня ночью:

если лечь в снег и смотреть на снег –

одна из снежинок меня прикончит.

не сразу, конечно, часа через три

тонкого, нежного, белого, злого.

небо – снаружи – ближе – внутри –

дальше нет никакого слова.

думаю, эти ребята не врут,

даже если не знают сами:

можно увидеть её маршрут,

можно почуять её касанье.

 

глупая сказка, наверняка,

но, — чтоб ясней и еще чудесней, —

мне показали того ямщика

в степи глухой из народной песни.

вижу, как степь начинает тускнеть:

тулуп, телега, лежит, поёт

прямо в снегу и смотрит в снег,

долго смотрит и ждет её.

если лечь в снег и смотреть, смотреть,

если лечь в снег и смотреть назад, —

можно запомнить её и спеть,

можно увидеть её глаза.

 

странную сказку за шторами век

мне показали сегодня ночью.

если лечь в снег и смотреть на снег,

будет тихо, сказочно, точно.

именно так: прикончит одна.

день – люди – лето – я её вижу:

облако — белый колодец без дна,

вот она падает: ниже, ниже…

 

место у иллюминатора, пятый ряд,

и прощай, прощай, прощай, земля чужая.

я живу в двух измерениях: уходя,

или провожая.

 

сердце очертаниями – скол на скол,

скоро хрустнет, глупое, и остынет.

в мир текут сто белых рек горячим песком

из моей пустыни.

 

слезы нежным хрусталём на ветру звенят,

и о бесконечности напевают звезды,

а в руках твоих замёрзших вместо меня

остаётся воздух.

 

там ветер точит карандаши.

там тучи гасят края вершин.

там нет ответа на расскажи.

и слов — всего три.

и я: скала, большая вода, гроза

и — точками – города

внизу, и ангел внутри, и бес, но:

беречь – это просто закрыть глаза,

закрыть, закрыть глаза иногда, —

и безнадёжная эта бездна

 

в тебя не смотрит.

 

мне казалось, что люди – пули разных калибров,

но мой ум побеждён полетом смешной колибри.

 

жизнь приносит блажь — понимать совершенно чётко:

мы несём — одно, как легкие бусины в чётках.

я – улун, мастерство каллиграфии, икебана.

ты – индийский и тихий, как положено океану.

 

Венецианское

Где-то здесь приструнить кочующую тишину,

Там, где сгустки тумана гурьбой ныряют в волну.

Там, где память твоя – ничто — рядом с памятью кирпича,

Там, где кажется – человек создан молчать.

 

Где-то здесь забыть о сути ужаса миражей,

О себе, что мнился целостным и уже

Никогда не сможет собрать в единое даже лучшее из былого,

О себе, явившем всего лишь слово.

 

Где-то здесь, — ведь точного места у мысли нет,-

Оправдать бесполезность бегущих лет,

Поравнявшись ростом едва-едва

С головой хранящего дожей литого льва.

 

Где-то здесь простить миру славу, деньги, власть,

Глупость, пошлость, банальность, страсть;

А точнее — несоизмеримость сил,

И то, что он меня не спросил,

Решая место, язык, и объемы мрака внутри.

И отправил голым в себя: иди, смотри.

То, что жить приходится по часам,

То, что все как будто решаешь сам,

Но судьба независима и незрима,

И — как ни старайся — проходит мимо.

То, что завтра — старость, как ни крути,

Что себя не исправить, не обойти,

И — что всего сложнее ему простить —

Свет приходится делать, искать, впустить.

 

Я кошусь за соседний стол, наведя за своим порядок,

Наблюдая, как бессмысленен этот, рядом:

Допивает капучино, докуривает сигарету

Разделивший утро с Веронезе и Тинторетто

Мой близнец с пустующим мыслефоном,

Человек с айфоном.

И теперь понимаю — чего бояться.

Чао, синьоре, грациа.

 

После долгих блужданий по узким векторам от Санта Марии до Санта Марии

Сесть под майским солнцем на Санта Мария Формоза.

Минуты разлетаются как стрекозы,

Сто двадцать стрекоз — два часа золотой эйфории.

 

Наблюдать за парами: как обнимаются жарко,

Как они бессмысленно старые камни топчут.

Быть вдвоём в Венеции – пф! — раскрошить себя голубям Сан-Марко.

Только так: в одиночестве, долго, молча.

 

Усмирить считающий время несносный зуммер

на шатком троне,

Разглядев грядущее в суетящейся круговерти,

Перестать завидовать человеку, который умер

и здесь похоронен.

Нет, не дару его, а только причалу смерти.

 

Дал мне формулу счастья, сам того не желая,

Уходящий под воду город:

Мы ценим и любим, избыточно проживая,

Лишь то, что закончится скоро.

А ведь все закончится скоро.

 

Колокола играют безвременья благодать.

Играют с фонтаном дети; брызги в прохожих.

Этому городу хочется что-то свое отдать,

Чтобы он унес в глубины и это тоже.

 

Идти по набережной вдоль

У самой кромки замечая

Сиротство, нужное как соль,

Но поздно поданное, к чаю.

Сиротства честная печаль

Сиротства чистая печать.

Идти шуршащими шагами,

От смысла чувствуя свободу.

И свет расходится кругами

От камня, брошенного в воду.

И видеть, как приходит вера,

И тихо улыбаясь, слушать,

Как серенады гондольера

Штурмуют душу.

 

И в ночи — как точка — над беспредельной

Нежной одурью сна моего сиротского

Превращающий гениальное в колыбельную

Голос Бродского.

 

Че

полдень, Хигуэра, трое парней смеются, сжигая дом,

рядом с ним они расстреляли меня этим утром.

и ветки тростника не стали моим щитом.

это мудро:

устроить костер, чтоб избежать большого пожара

потом,

когда узнают, что здесь был убит Че Гевара.

теперь уже Hasta Siempre, “Навсегда с тобой”, такое имя, чёрт!

даже прозрачную душу печёт.

я всё выше

я всё вижу:

Боливия, Эквадор, Коста-Рика, Панама, Перу, Гватемала…

их немало —

местечек, где мы курили в лесах “гавану”

и строили дерзкие планы…

они связали мне руки, лишив права последней сигары.

и будь проклято это место,

последнее место

Эрнесто

Че Гевары.