Старая сахарница

«Люся в тот день замешкалась что-то, перед последней обмывкой забежала в парилку. На минуточку. А тут – мужики завалились. Обеспокоилась Люся, засуетилась: что дальше-то делать? В парилке – одежи никакой. Разве что тазик для запаривания веников. Ну, выбегу я с ним – в моечную для представления, а что прикрывать буду: спину или живот? Эх, была не была!» В литературном спецпроекте «Абзац» – новая порция «ладанок» от Олега Мошникова.

Жанр ладанок вырос из стихов. Ладанки – это то, что ближе всего к сердцу: юмор, размышления, представление окружающего мира и  человеческих характеров, коллизии моей собственной судьбы.

*   *   *

На обочинах лесной Габозерской дороги сошел снег. Заполоскалось синевой весеннее небо. В сырых мочажинах  ожили белесые вербы. Проклюнулась трава. Оттаявшие ивовые взгорки заполонили птицы… Шагнул в сторону подмытого ручьем распадка, чтобы рассмотреть обломанную медведем молодую сосенку. И – чуть не наступил на черную гадюку, шмыгнувшую от меня к спасительному осиновому пню… Возвращаясь с прогулки, уже на пороге дома, стряхнул с брючины первого пойманного клеща… От холодного апрельского ветра, подмокших ботинок – заершило горло. Как бы не простудиться…

*   *   *

Получив подтверждение прошедшего инфаркта, в приемном покое больницы с меня сняли все – до фигового листа – стянули с пальца даже обручальное кольцо («кольцо из желтого металла», как было записано в приемной квитанции) и то с пятой попытки, с мылом. Не сняли только каким-то чудом незамеченного нательного креста.

В полном сознании, подслеповато щурясь на мониторы операционной, я почти не чувствовал как по моим венам движутся спасительный стент и тонкие хирургические проволочки, поднимается лекарственный раствор, медленно, но верно пробираясь к задыхающемуся сосуду. В мониторе поминутно высвечивались кровотоки и уплотнения, железки и пробочки, и… мой серебряный нательный крестик.

За время полуторачасовой операции я вспомнил все простенькие молитвы, всю прожитую жизнь… И в одночасье, на середине пути, во время повторного неожиданно случившегося инфаркта, я ощутил настоящую, не убаюканную лекарствами и чудесами, не умещающуюся в моем сознании, разрывающую все мое человеческое существо – невыносимую удушающую боль!..

Закрыв в изнеможении глаза, я слышал как умирала частичка моего сердца. Всего лишь полчаса. Целых полчаса…

*   *   *

К сожалению, в короткой, слишком короткой человеческой жизни ничего нельзя исправить: любое твое действие или бездействие – это навсегда.

*   *   *

Тысяча и один раз проходил мимо родного дома, расположенного в двух остановках от моего нынешнего жилья, и, только сегодня, когда мне далеко уже за пятьдесят, обнаружил в старом заросшем придомовом палисаднике присутствие высокого раскидистого дуба. Прямо над моей головой волновались, шептались друг с дружкою волнообразные дубовые листья… Дуб растет в Карелии тяжко. Долго. Судя по стати и красоте, этому удивительному саженцу уже много-премного лет…

Так ежедневно мы слепо и отстраненно проходим мимо вроде бы знакомых вещей и событий; и, паче всего, мимо – окружающих нас людей, интересных и неповторимых судеб, юности мамы, чаяний отца… не замечая посаженного ими дуба.

*   *   *

Вспугнул ресницы ранний утренний свет. Развеялось светлое сновидение. Редко вижу во сне вместе – маму и папу. Молодых. Веселых. Задержав ненадолго сладкую тянущую боль в груди, образы родных любимых людей трепетно отпускаю…

*   *   *

Старая сахарница, наполненная разнокалиберными пуговицами, попалась мне на глаза. Из дома в дом, из квартиры в квартиру – переезжает она за мной… В бабушкином деревянном доме она заменяла мне друзей по детсадовским играм. Часами я мог строить из толстых и легких кругляшек столбики и пирамиды, ощупывать деревянные, роговые, алюминиевые узорные неровности, создавать диковинную пуговичную мозаику… Удивить, развлечь, приобщить к миру фантазии меньшого брата, а затем и сынишку – при помощи этакого богатства – было легко и забавно. И вовремя подстраховать – не дать проглотить пластмассовую пилюлю. Пуговицы – частички истории нашей семьи, а может и всей страны. От бабушкиного ватного пальто. От папиной рубашки. От маминой нарядной кофты. От школьной формы брата. От моего лейтенантского кителя. Довоенные. Советские. Невесомые. Тяжелые. Необходимые. В одно мгновение подходящая пуговичка могла заменить недостающую деталь одежды или восстановить куда-то запропастившийся лаковый глаз мягкой игрушки.

Поддержав на ладони россыпь гладких семейных сокровищ, ставлю сахарницу обратно вглубь буфетной полки… Зачем храню я массивную житейскую коллекцию, перебирая бесполезные ныне кругляшки? Храню с единой целью, чтобы ничего не забыть, не потерять благодарных свидетельств счастливых мгновений жизни, предупредить неожиданный вопрос внучки: «А где наши бабушкины пуговицы?»…

*   *   *

Вспоминается разное. Бывает, и забыть что хочется, вычеркнуть из памяти, а не получается… Повадился кто-то из нашей сараюшки дрова таскать… Когда бы паровое отопление работало в полную силу, а так – батареи чуть живые. Зима выдалась холодная, ветреная. Но – на счастье – печку в нашей довоенной двухэтажке не разобрали. Подтапливаем помаленьку. Маленький сын. Ванночка на кухне. Не простудился бы… А тут: не успеешь новый замок повесить – наутро дверь нараспашку. Замок вместе с щеколдой из доски выворочен. Вязанки дров как не бывало. Фомкой орудуют, шельмы! Под покровом ночи… К слову сказать, ближе к зиме в Карелии дня не видно – сплошная ночь…

Иду с работы по темноте, глядь: дверь в сарай открыта, и какая-то худосочная фигура внутри шебаршится. Явно не теща. Подхожу ближе: какой-то небритый мужик в фуфайке полешки мои аккуратно в авоську складывает. Оборачивается: ба! Знакомый старик – из соседнего дома: там у него квартира на первом этаже. В его доме, как и у нас, печки не убраны, трубы торчат. У этого чудика еще кошка ученая имеется: погуляет и – домой, по приставной жердочке в форточку забирается. «Ты чего это, дед, – говорю, – чужие дрова таскаешь, двери ломаешь? Давно в милиции не был?» Старик слюну сглотнул, кадыком заросшим задергал, разволновался: «Да я ж для тепла… Разреши, сынок, пару поленьев взять. Мерзну шибко. А заботиться некому. Один с кошкой век коротаю. Разреши! У меня-то сарайчик в прошлую зиму сгорел: весь запас дров и сил моих стариковских огонь унес…» А я стою злющий, разгоряченный: злоумышленника поймал – на месте преступления, да он еще требует чего-то. «Нет, дед, нет! И слушать не хочу! Уходи отсюда по добру, по здорову, пока я в милицию не сообщил. И чтобы я тебе возле сарая больше не видел!»… Старик вывалил из сетки на пол три сучковатых полена, виновато и жалостливо оглядел мою набыченную фигуру и поплелся к зевающему холодной пустотой подъезду.

Не дал я старику вязанку до дому донести, согреть промерзшую комнату печным теплом. Не дал… Мой сарай. Моя семья. Мой сын. А старик – не мой. Бессловесный. Слабый. И все же мелькнула в его взгляде мутная жалость…

Через месяц теща меня новость огорошила: «Умер наш сосед, старый воришка, в больнице, от неизлечимой болезни – старости». Меня как поленом по голове ударило: «Как умер?» «Совсем. Болел долго, да и зима больно злая выдалась. Метельная. Остервенелая…»

*   *   *

Плюются гневные сиюминутные слова, а разделяет стороны непримиримая многолетняя человеческая обида. Слова врут напропалую, а люди слышат, то, что хотят услышать. Ложь выкапывает межу, а люди падают в пропасть. Воюют слова, а погибают семьи, друзья, народы…

Берегите друг друга – не принимайте слова близко к сердцу, они – всего лишь слова.

*   *   *

Каюсь, но от имени брата я не написал ни одного стихотворения, рассказа, эссе. Хотя мы родились в одной семье, под одним неусыпным родительским оком. Раскладывали общий диван. Ели мамкину кашу. Донашивали отцовские рубахи. Но, когда дело касалось творчества, – всегда в первооснове было мое авторское «я». Мое восприятие жизни. Мои родители. Мой двор. Моя комната. Замечая это невольное яканье, брат постоянно одергивает «понесшегося Остапа»: наши родители, наша комната…

Но в чем же я виноват? Повторяя, изначально, «моя мама», «мой папа», «моя бабушка», – я говорю правду! – рассказывая о своих впечатлениях, чувствах, своей любви и памяти о родных людях. Я не думаю, что брат не понимает этих неоспоримых истин. Во многом он повторил судьбу старшего брата: и по мальчишеской дворовой компании, и по тяге к знаниям, и по офицерской стезе. И все же, во время словесных баталий, продолжает обижаться на отсутствие второго полноправного героя моих житейских рассказов…

Не надо сравнивать, ревновать, огорчаться. Все мы пишем одну книгу – любви и скорби, боли и радости – книгу памяти своего сердца.

*   *   *

Луговые цветы, ровные елочные посадки, метелки тростника, водная рябь… Все эти линии, цвета и разводы – погружают меня в обстановку старой родительской квартиры. Будто бы снова глазам любопытного мальчишки открылись – одна, вторая, третья – потайные дверцы в сказочную страну детства: шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы… О многом говорят слои, разодранных кошкой, обоев.

*   *   *

Удивительное дело! Кумир моего поколения – детей-шестидесятников – маленькая актриса из города Вильнюс, сыгравшая Суок – в «Трех толстяках»,  героинь замечательных фильмов для подростков «Девочка и эхо» и «Дубравка», – выросла, вышла замуж, родила детей, и, никак не связывая себя с кино, всю жизнь проработала библиотекарем, – счастлива безмерно! И правильно. И достаточно. Многим за всю свою жизнь не достичь ее первой взятой высоты, не побороть изъедающей душу немощи тщеславия…

*   *   *

В искусстве все равны. Знаменитые музеи ничуть не лучше уютной городской квартиры или чистенькой деревенской горницы, украшенной репродукциями из журнала «Огонек». И истинные ценители, и простые горожане, и прямодушные сельчане – восторгаются полотнами Тициана, Рафаэля, Леонардо да Винчи, Карла Брюллова и Галины Серебряковой, любуются на скульптуры эпохи возрождения, – и никто не помешает мне, находясь в зале одной картины, всей глубиной сердца и привязанностью ума – чувствовать и восхищаться, безмолвно и восторженно глядя на совершенство взаимной любви… когда под вечер мы приходим с работы, пьем чай и – остаемся в комнате одни…

*   *   *

Обычно, неторопливо раскручивая воображаемые творческие жернова, я напеваю про себя стихи. Сочиненная, на марше или в пешем порядке, ритмическая тема помогает сформировать образ, озвучить авторский замысел. Потом музыка уходит… Рифмованные аккорды произведения «Я тебя прокачу на воздушном шаре» изначально не хотели становиться немым печатным текстом. Произошел редкий случай, когда мелодия и стихотворение, слившись воедино, остались песней. А дело было так… Жена гладила белье. Из утюга вырывался пар. По телевизионному каналу «Культура» показывали навьюченных индийских слонов. Затем проплыл парад воздушных шаров. Поглядывая на экран, жена украдкой вздыхала… Я, созерцая все это великолепие, сидел на диване – в позе болдинского Пушкина. И тут все соединилось, завертелось, заклубилось! Шипение пара перехлестнулось с утробным слоновьим кличем, барабанная дробь легла на размеренный стихотворный ритм. Тра-та-та, тра-та-та: подхватила и понесла меня над лиственной, воздушной, лазурной волной вдохновенная мелодия… Супруге песня понравилась, идея задуманного путешествия – тоже. Пусть ни слона, ни воздушного шара под-над собой мы пока что не ощущаем… и принимаем, как должное, плавное напевное покачивание сине-зеленого океана мечты: «Я тебя прокачу/ На воздушном шаре,/ На балтийской волне/ В белокрылой яхте, / На индийском слоне/ В золотом Непале,/ Осторожно к груди/ Прижимая счастье…».

*   *   *

Если вы хотите узнать, как красив наш озерный Петрозаводск – в любую погоду, в любое время года – загляните в мое скромное жилище: за платяным шкафом, томиком лирической поэзии, родительской иконой, распахнутой оконной шторой – вы не увидите ничего. Вы не увидите ничего – без любви и уважения к хозяевам дома… Всякое предубеждение к накрытому столу, светлой обстановке и задушевной беседе, предвзятое отношение к человеческим привязанностям и чувствам, мрачное брюзжание и леденящая зависть – оставят ваши глаза слепыми. Дороги разбитыми. Дома серыми. Душу пустой. И вам никогда, никогда не постичь красоты и достоинства этих удивительных слов – любимый город…

*   *   *

Так получилось, что после завершения военной карьеры, судьба связала меня с Карельской пожарной охраной. Пройдя ступени многих должностей государевой противопожарной службы, повидал всякого. В составе пожарного расчета, оперативной группы готовил себя к борьбе с пожаром и прочей непредсказуемой чрезвычайностью, не забывая проявлять осторожность и разумную инициативу.

Весьма показательная «инициативная» история произошла со мной летом 2003 года, как раз в то время, когда в Петрозаводске проходили зональные соревнования по пожарно-прикладному спорту – по-простому «Зона».

В тот день я заступил на дежурство по гарнизону. Около десяти часов утра начался «паловый» пожар в деревне Ялгуба. Пылала целая улица. Какая-то бабуля сжигала старую траву на своем огородике да не усмотрела… От занявшейся бабусиной избушки жалящие разметанные искры полетели на соседние дворовые и жилые постройки. Сильный ветер нес огонь от дома к дому. Все руководство Петрозаводска и Прионежского района было поставлено «на уши». И это стояние на «ушах» стало плавно – за жаркие мочки – подниматься вверх. Дошло до руководства управления пожарной охраны, потом – до заместителя Министра внутренних дел Карелии.

Начальник главка позвонил на Центральный пункт связи и приказывал диспетчеру: «Передай оперативному, чтобы брал машину, заехал за заместителем Министра МВД, а потом за мной. Выезжаем в Ялгубу». А оперативный дежурный, как на грех, уже укатил на категорийный пожар. Так что разруливать ситуацию надо было мне. На троллейбусе до Ялгубы не доберешься – факт. Нужна пожарная машина. Конечно, начальник управления подразумевал, что я возьму машину с водителем. А все – в разъезде. В городе пожар – повышенной категории сложности. Опять же, соревнования по пожарно-прикладному спорту кому-то обеспечивать надо.

Почесал я затылок. А делать нечего. Приказ начальника – закон для подчиненного. Надобно применять оперативную инициативу. И хотя у меня не было прав, и за «баранкой» я сидел только когда в военном училище на учебном ГАЗ-66 поленницы в ближайшем поселке сбивал, приказ нужно было выполнять. Попросил выкатить из гаража резервную «буханку» знатока-огнеборца, что за дневального остался, напомнить, как переключать передачи, трогаться с места и, главное, чем тормозить. Машину завели, я сел за руль и спрашиваю: «По прямой-то дороге я, может быть, и доеду… А как мне на светофорах останавливаться?»  «А ты, – говорит караульный, – включи сирену и дуй себе на одной передаче без остановок».

Сказано-сделано. Включил маячок, сирену и еду себе потихоньку. Стало получаться, напряжение спало, и я уже практически освоился в продуваемой летним ветерком кабине. Подъехал к зданию Министерства внутренних дел, а ее руководство уже машину ждет, на ходу в кабину запихивается. Ладненько! Поехали дальше… А вот и начальник главка у стадиона «Спартак» портфелем машет. Видать, последние указания петрозаводским «зачетчикам» отдавал, чтобы пожарную эстафету на карельской «Зоне» питерцам не сдали. Но, когда меня за баранкой увидел – аж в лице изменился. Он то знал, что я машину водить не умею.

«Только попробуй угробить замминистра», – шипящий над самым ухом голос начальника управления не предвещал ничего хорошего. Внутренне благословясь, мы двинулись дальше. Все было хорошо, пока ехали по трассе. Но вот лег перед нами – Соломенский понтонный мост.

Начальник главка, мокрый от пота и бледный от шока, спрашивает: «В мост сможешь вписаться?»  Если бы я хоть раз когда-нибудь ездил на «буханке» по мосту, я бы сразу ответил, что нет, не смогу. Но поскольку опыта у меня не было, я ответил, что конечно, какие проблемы.

И поехал… На мое счастье эта авантюра продолжалась не долго. Очень быстро я зацепил днищем стык моста. Машина застыла посередине понтона.  Сирена орет, что труба Иерихонская. А что толку? Хорошо хоть через перила в Онего не сиганули. Тут во время войны танк «Климент Ворошилов» затонул. До сих пор ищут…  Начальник пожарной охраны из кабины вылез и… с радостным облегчением послал по матери меня и мою инициативу. Теперь-то не надо было стесняться, а уж тем более признаваться министерскому начальству, за что водителя от управления транспортным средством пришлось отстранить. И почему оное средство посередине моста намертво встало. Сам связался по рации с диспетчером четвертой пожарной части, чтоб нам на помощь резервную автоцистерну прислали.

Вытащили буксиром мою «буханку» на берег. Пересадили замминистра на автоцистерну и – отправили на пожар… Сами тут же следом прикатили. Начальник главка, взяв на себя руководство тушением пожара, меня в самые жаркие точки – перстом гневным, указующим – на подмогу посылал: заборы валить, колодцы выкачивать, строения, огнем не затронутые, водой поливать. До позднего вечера уши мои, пристыженные, огнем горели…

Долго потом начальник главка думал, как же ему со мной поступить, то ли выговор объявить, то ли благодарность «за отвагу на пожаре». Так ничего и не решил. Зато я из происшедшего свой вывод сделал: инициативу свою в глубоком резерве держать, и, прежде чем за «баранку» садиться, не мешало бы – водительскими правами обзавестись, а не вызвать «стихию» на свою голову.

*   *   *

Сперва я увидел падающую звезду, потом пролетающих гусей – и ничего не успел загадать… Рядом, совсем близко, кружились пожелтевшие листья: Загадывай! – предложила мне Осень… А в полночь – со четверга на пятницу – неожиданно пошел снег: самое время мечтать долгими зимними вечерами – о будущем лете.

*   *   *

Черное море… По прибытии в Феодосию, прямо с железнодорожного вокзала, меня подхватили под руки и увели… на городскую окраину, в одноэтажный частный сектор. В маленьком домике, занятом семейными отдыхающими, свободной оставалась только прихожая с узкой солдатской кроватью и трехступенчатым деревянным крыльцом. В прихожей я и расположился. Запихав под кровать небольшой чемоданчик, предварительно достав из него плавки и книжку «Афоризмы китайских мудрецов», я отправился на пляж…

Приходил я в съемную прихожую уже под вечер. Жильцы других комнат, обнаружив мое присутствие в проходном помещении, вежливо стучались и перешагивали через меня – в случае необходимости зайти или выйти из дома… Но зато, когда дом засыпал, и на небе вспыхивали яркие звезды, я мог спокойно сидеть на теплых ступеньках, в почти непроглядной темноте, вслушиваясь в звуки и голоса южного предместья. Мои утомленные солнцем и морем загорелые плечи обволакивала ночная прохлада, слегка подсоленную кожу щекотал нежный ветерок. Я был безмерно счастлив, молод, переполнен всеми благами жизни и неизбывным чувством, что мне ничегошеньки, ну  ничегошеньки больше не надо, ведь у меня есть: уютное крыльцо, звездное небо и недочитанный Конфуций.

*   *   *

Под сенью высокой ветвистой чинары – я присел отдохнуть… Но тень моя уже ползет по знойной и пыльной дороге.

*   *   *

Как давно я ждал этого прыжка! – с двухметрового волнореза, ласточкой, в волны Черного моря! И – вновь расставание… Спустилась на дно «Купальни графа Воронцова», блеснувшая в лучах закатного солнца, пятирублевая монетка… Я дома…

Давно смыты с кожи и седеющих волос крупинки морской соли. Бледнеют синяки на пузе – доблестные свидетели ежедневных схваток с Посейдоном. Потихонечку сходит с плеч неровный южный загар… Но – кромка теплого шершавого волнореза, волнующие ощущения полета, щенячьего мальчишеского восторга, преодоления пенной стихии, погружения в глубину детских воспоминаний – не отпускают, – ни строки, ни сердца!

*   *   *

Историю эту мне одна женщина – сторожил поселка Марциальные воды – по случаю рассказала… Послевоенный лесной поселок. Много разного народу – и белорусов, и украинцев – потянулось в Карелию в голодные восстановительные годы – на валку необходимого для советского государства строительного леса. Люся – из местных карелов, подрядилась лесорубов обстирывать. Жила в общежитии – бревенчатом бараке, потому как деревня ее находилась от вырубок за двести километров в непролазном лесу. Поселок рос – прямо на глазах. Клуб. Столовая. Баня. Мужиков, конечно, не в пример больше баб. Лесорубы. Трудяги. А женщины, как водиться, – прачки да кухарки.

Баню топили по субботам. Мылись попеременно. До обеда – женщины, после – мужики. Люся в тот день замешкалась что-то, перед последней обмывкой забежала в парилку. На минуточку. А тут – мужики завалились. Обеспокоилась Люся, засуетилась: что дальше-то делать? В парилке – одежи никакой. Разве что тазик для запаривания веников. Ну, выбегу я с ним – в моечную для представления, а что прикрывать буду: спину или живот? Эх, была не была! Нахлобучила Люся бадью на голову и – шасть между скамеек – к выходу. И все бы ничего, хиханьки да хаханьки стерпеть можно, но один паршивец нашелся – по беззащитной  девичьей попе ладонью шлепнул. Хлестко. Смачно. Аж след красный остался.

Жуть как обидно стало Люсе от такого обхождения! Одевшись наспех, решила она, во что бы то ни стало, обидчика своего найти и на чистую воду вывести. Вечером – танцы. Самое уловистое время. Надела Люся красивое платье, причипурилась, и поплыла павой – клуб покорять. По сторонам глазками стреляет, да ухо востро держит: как бы охальника давешнего не прозевать. А как его бесстыжего вычислить? Пятерню к ентому месту не приложишь… Глядь, в конце зала у печки компашка мужская сгруппировалась. Стоят. Ржут над чем-то. Люся к ним поближе пристроилась. Недолго ждать пришлось. Один молодой и бойкий украинец бахвалиться начал, как одну дивчину в бане по попе шлепнул. От души. И лыбится во всю довольную физиономию. Ну, погоди, подумала Люся, ты у меня доухмыляешься! Пригласила хлопца на белый танец. Разговоры завела завлекательные…

После танцев вызвался кавалер красавицу до общежития проводить. По пути – ручей Студенец. И мосточек через него шаткий, дощатый. Идут парочкой, обнявшись. Вроде как вечер зябкий да притягательный. На середине ручейной переправы Люся к парню прижалась и – в момент долгожданного поцелуя – в грудь легонечко толкнула. Растерявшийся ухажёр с головой в ручей болотистый погрузился. Люся пиджачок паренька, на плечи наброшенный, аккуратно на мостике сложила и гордо произнесла: «Вот то-то! Не будешь больше банными подвигами похваляться! С легким паром, Дон-Жуан! Да, смотри, хозяйство свое не застуди, санаторий в леспромхозе еще не предусмотрен…».

*   *   *

Сегодня неожиданно подхватило и понесло меня над землей удивительное окрыленное чувство – наполненности и совершенства жизни! Как будто сегодня я достроил дом, посадил сад, написал книгу, – легко и просто совершил по-настоящему значимое для истории, для вселенной дело. Просто… просто сегодня – в осенний хмурый вечер – я зашел к сыну… проведал внучек.

*   *   *

Родители привезли внучкам, находящимся на самоизоляции в поселке Марциальные воды, много вкусностей. Конфеты. Пирожные. Халва. Постепенно дошла очередь и до пачки печенья «Черная смородина». Старшая внучка изучает состав непритязательного мучного изделия: «Глюкоза, фруктоза, мальтоза…  со вкусом черной смородины…  «А где же сами ягодки?» – прошамкала, поглощая очередную печенюху, младшая внучка. «Ты еще радуйся, что со вкусом, а не с запахом, – блеснула кулинарными познаньями старшая. – Вот погоди, скоро нам будут втюхивать печенье от шеф-повара, который в детстве ел черную смородину…»

*   *   *

Человек не может быть счастлив до бесконечности – лишь мигом своего рождения. Это – удел умалишенных. По-настоящему человек счастлив, и счастлив огорчительно кратко – после жизненной победы, творческого триумфа, ответного чувства любви, рождения ребенка, божественного озарения души! – израненной испытаниями, исхлестанной неудачами и тягостными сомнениями, мятущейся, отболевшей… И эта волнующая, истаявшая на предельной высоте вспышка сверхсчастья – освещает всю его последующую жизнь.

*   *   *

Я назвал бы эту историю – «Четверо на самокате». Вообще-то на самокате была моя младшая внучка Ларя. Трое взрослых – просто вышли прогуляться по солнечной лесной дороге, вдоль марциальноводовского водопровода. Хотя самокат играет в истории важную роль… Вокруг – звенела весна! Пели птицы, топорщились по обочинам несмелые травинки, зеленела первая листва, синело ласковое небо, бурлили ручьи.

– Бабушка Марина, – прощебетала внучка, – а во что мы будем играть? Чтобы не было скучно…

– А ты разве не помнишь во что мы вчера играли?

Конечно, помнит! Сама природа говорила, подсказывала, пела и ненавязчиво советовала – продолжить, начатую днем ранее, игру «Оглянись вокруг и – увидишь вдруг». Все что тебя заинтересует по дороге – можно превратить в загадку, назвав первую заглавную букву. Принимая во внимание восторженное поэтическое воображения, начал, естественно, я:

– Слово на букву «Б»

Марина тут же дала правильный ответ:

– Булыжник!

И поехало. Марина загадала «Рябину». Тетя Ирушка «Почку». Дошла очередь до внучки:

– Видимое всем на букву «С».

И тут, как говориться, шестерни заело. Были перечислены всевозможные «сучки и соломинки, сосны и синицы». Все не то!

– А что это и потрогать можно? – удивилась Ира.

– И потрогать, и увидеть! – торжествовала Ларя, накручивая вокруг нас круги на самокате.

– Сдаемся…

Наш единодушный сокрушенный вдох осветила внучкина улыбка:

– Да вы же на нем стоите! Это – спуск!

Действительно, спуск. А с той стороны – подъем. Осязаемо. Наглядно.

– Ну, загадывай дальше, самокатчица, раз мы так обмишурились…

– Слово на букву «Т».

Оглянулись мы окрест и раз, и два, и десять. Назвали «траву, тресту, трассу, тетерева, таракана, трубу, вспомнили даже – трусы» – ничего не подходит. Все перебрали!

– А на нас оно есть? – поинтересовалась Ирочка.

– Каким-то образом это к вам может относиться, – загадочно ответила Ларя.

– Ну, все говори, егоза! Не томи. Не можем мы слово твое отгадать.

– Да тормоз это, тормоз! – торжественно произнесла внучка, надавив ногой на соответствующую деталь своего самокатного транспорта.

Взрослые, не сговариваясь, переглянулись: действительно, это слово к ним очень даже подходит. Только во множественном числе – тормоза.

– Да, – рассмеялась Марина, – ну и словечка ты выбрала, удивила! Совсем как твой дядя Сережа в глубокой молодости. Ему пять лет было, когда мы в отпуск лететь собрались. Сидим в аэропорту с чемоданами – регистрацию ждем. В «Оглянись вокруг» играем. Сергей тоже слово на букву «Т» загадал. Мы голову поломали, над этой загадкой думаючи. Все на букву «Т» – «тупим» и «тугодумы» на ум слова приходят. Чуть на самолет не опоздали. А слово-то, оказывается, на чемодане красовалось – «тикетка» называется. Как услышал, так и загадал… Э-э-х, ребята, красота-то какая в Марциальных! Весна! И живем мы, как в песне, и гадать не надо – оглянись вокруг, посмотри, «посмотри как хорош мир, в котором ты живешь».