Рябиновые бусы

«Я уже то ли вырос, то ли упал до того, что теперь вопрос «Какие женщины тебе нравятся?» кажется мне наиглупейшим. Для меня теперь женщина она и есть женщина! Толстая или тощая, длинная или короткая, кривая, прямая, блондинка, брюнетка – да всё равно! А, признаюсь, относительно толстых женщин я даже озабочен немало. Но будь у меня много денег, я бы на каждый день покупал себе разных женщин…». «Республика» начинает публикацию новой повести Дмитрия Дианова. Каждая часть — новое откровение. Читайте и комментируйте!

 Из записок сельского пьяницы

Часть I

1   

 О, как оно чудесно, что в наших больницах ещё худо-бедно существуют наркологические отделения, или как именуют их в народе — «откачки»! А печать, штамп, который нарколог поставил на рецепте, говорит, что я побывал не менее как в психоневрологическом диспансере. О, как оно звучит – психоневрологический диспансер! – отчего даже испытываешь гордость, за право на жалость.

Это было уже сравнительно давно, и обо всём, что ярко предшествовало моему появлению в «психушке», и обо всём что, как оказалось, способствовало тому, я и хочу написать ниже, после того, как поделюсь парой моментов, пережитых мною в наркологическом отделении.

Я не хочу даже пытаться передать, что творилось в моей душе и особенно голове в тот  миг, когда моим родственникам и соседям стало ясно, что я допил до горячки. Маме тогда посчастливилось уговорить фельдшера прийти к нам, а фельдшеру в свою очередь ничего и не оставалось как вызвать скорую, на которой меня всего дрожащего от страха, с закинутой  судорогой головой и доставили куда следовало.

Поначалу меня поместили в особую палату, где я был привязан к кровати и где я находился почти сутки. Уже на следующий день меня перевели в обычную палату на трёх человек, где я недолго побыл один.

Как только я переехал в другую палату, пожилая медсестра принесла мне чай из своих запасов, когда узнала, что у меня нет ни заварки, ни сахару, ни чашки, отчего на душе моей потеплело и о чём мне приятно вспоминать. Так я, поблагодарив эту, как оказалось строгую, но небезразличную женщину, вновь остался один сидеть на койке. Я стал пить чай и смотреть в окно. Оттого что руки мои дрожали, я с трудом подносил горячую чашку к своим чувствительным губам. Я боялся обжечься, ведь мне казалось, этот ожог  будет смертельным. Каждый глоток чаю давался мне с трудом, но с каждым глотком во мне отзывалась жизнь.  Я  долго смотрел в окно, на яркую детскую игровую площадку, по которой слонялся один мальчуган, несмотря на тихий дождик, который не переставал уже сутки. Потом я ходил в курилку, а возвращаясь,  зашёл на пост медсестры забрать свой телефон, и, вернувшись в палату, позвонил матери. Оказалось, что мама уже несколько раз звонила на отделение справиться о моём здоровье, но словно не поверила никому и успокоилась, лишь услыхав мой голос. Потом я вновь принялся  смотреть в окно, и тут  в палату вошла интересная стройная девушка лет двадцати, черноволосая и коротко стриженая, в белых штанах и розовом свитере. И вроде как она была красива. Кстати, я уже то ли вырос, то ли упал до  того, что теперь вопрос «Какие женщины тебе нравятся?» кажется мне наиглупейшим. Для меня теперь женщина она и есть женщина! Толстая  или тощая, длинная или короткая, кривая, прямая,  блондинка, брюнетка – да всё равно! А, признаюсь, относительно толстых женщин я даже озабочен немало. Но будь у меня много денег, я бы на каждый день покупал себе разных женщин. Например, в один день купил бы тонкую, хрупкую девушку и весь день носил бы её на  руках по цветущим лугам. Прижимал бы её нежно к груди как ребёночка хрупкого, целовал бы осторожно и долго, а если б хватило денег, возможно, выкупил бы её навсегда. А на другой день купил бы толстую-претолстую тётю. Уложил бы  её на кровать, раздел, и целый день раскачивал бы руками её огромный живот.

Девушка закрыла за собою дверь и присела на свободную ближнюю к дверям койку. Она как-то очень искренне принялась меня разглядывать большими карими глазами, — глазами, едва облизанными жизнью, но уже красиво полными безразличия. Разглядывая меня, девушка не переставала странно улыбаться, но я прекрасно осознавал, где я нахожусь, от того особо и не удивился её странному поведению.

-Меня зовут Инесса! – вдруг заговорила девушка – А тебя как зовут?!

-Митя, – хрипло ответил я.

-Слушай, Митя, я тут, бывает, по ночам на людей бросаюсь, — ты не пугайся если что! После слов этих душа моя не встревожилась, возможно, просто не успела, потому как Инесса, ещё не успев договорить, отвела глаза в  сторону, и, склонив голову к плечу,  словно застыла, оставаясь несколько секунд  в своём небытии. Потом она  спокойно, но с упоением рассказала мне, как ещё совсем недавно она с друзьями приготовляла из каких-то там лекарств какие-то там наркотики для себя.

-И что?! – спросил я улыбающуюся Инессу, лишь она досказала свою душераздирающую историю, и сразу посмотрел на вены своей левой руки, где краснела дырочка от капельницы. И как сейчас помню, вопрос мой прозвучал как-то уж слишком цинично, как-то по-врачебному, что ли.

-Как что?! Потом так хорошо! – пропищала восторженно девушка, сложив ладони, точно она молилась. Я уже хотел было пуститься в нравоучения, но с трудом одумался, и заговорил уже об ином:

-Слушай, Инесса, тут я знаю, курилка есть, ты не в курсе, там по ночам можно находиться? А то вдруг сна не будет, так хоть в курилке посижу, в окно посмотрю.

-Здесь всё можно, если осторожно! — ответила девушка и при этом она смотрела прямо в меня, прищурив глаза, и немного подалась вперёд всем телом, отчего на это раз в моей душе сладко кольнуло, но тут она вновь отвела глаза  и вновь была где-то далеко-далеко.

Перед тем как я опять остался в одиночестве,  Инесса попросила у меня что-нибудь поесть, но я ей объяснил, что ко мне только завтра дядька приедет, и поэтому у меня ничего нет, кроме полпачки сигарет и бутылки минеральной воды.

После я опять пошёл в курилку, где я очень любить бывать и где вскоре само собой выяснилось, что Инессу эту через пару дней должны забрать в республиканскую психиатрическую больницу, так как она сумасшедшая наркоманка, чему я, конечно же, не особо удивился. Там же я узнал, что Инесса уже всем здесь успела надоесть тем, что постоянно что-нибудь просит и по известной причине не стесняется ничего просить, даже зубной щётки. И что она постоянно что-то прячет, и видимо большую часть из того чем её угостили здесь она спрятала где-то в своём тайнике.

И слушая эти рассказы об Инессе, я невольно заметил, что никто не имел относительно неё дурных намерений, никто даже шутя, не говорил о том, что казалось, пусть только на первый взгляд,  могло достаться так легко. Более того я заметил в этих людях жалость к ней. Здесь всем было бы скучно без Инессы. И я тоже её жалел, и даже уже успел помечтать, как Инесса стоит на носу «Титаника» раскинув руки,  а я тем временем обнимаю её сзади.

 

Половину следующей ночи я не спал, и вовсе  не от бессонницы, а потому, что ко мне вечером подселили соседа, как оказалось после — алкоголика, наркомана и психопата в одном лице, двадцати пяти лет, по имени Алексей, который с кем-то очень громко и не поймёшь о чём, полночи беседовал во сне. После мы с Алексеем подружились, и я узнал из его откровений, что родителей его уже нет в живых: мама вскрыла вены по пьяни, а отец утонул в канале по той же причине, а сам он не имея ни жилья, ни работы, скитается по друзьям.

 

На следующий день, возвращаясь из курилки, я зашёл в палату и увидел их вместе — Алексея и Инессу, сидящих рядышком на кровати, грустных и молчаливых….

А потом мы втроём пили чай с колбасой, селёдкой и печенками, которые в тот день привёз мне мой любимый дядюшка. Тогда же я подарил Инессе пакет пряников, который она, по всей видимости, сразу же где-то заныкала. Потому что как только я всучил ей пряники, она сразу куда-то ушла ненадолго; видимо, ходила к своему тайнику. Я уверен, Инесса делала эти запасы на своё будущее пребывание в дурдоме. Видимо кто-то ей сказал, что там плохо кормят, а может она сама так решила, хотя Бог знает, что творилось в красивой голове этой блаженной! А на следующий день за Инессой приехали, и мы всем отделением вышли на улицу проводить её. Алексей донёс до машины большую сумку Инессы, но и без того уже всем было ясно, что её отъезд давался ему больнее чем нам…  Инесса подарила Алексею тюбик зубной пасты, и сказала, что будет очень ждать его приезда. А потом «уазик» тронулся и каждый из нас помахал Инессе ручкой на прощанье, и каждый из нас видел, как она, помахав нам в ответ, закрыла лицо ладошками….

 

В наркологии я пробыл почти две недели, в день выписки я собрал вещи и пред тем как покинуть отделение, зашёл в туалет, и уже когда мыл руки посмотрел в зеркало, и мне стало грустно. На меня пялил свои безумные впавшие глаза какой-то пожилой лысый наркоман, но я не наркоман, я пьяница, и мне только тридцать три года. Кстати, хитрое дело психология: ещё дня три назад я понимал, что мне ещё рано выписываться, ведь я и телом и душой чувствовал, стоит мне покинуть больницу, и я сразу увижу её, и меня вновь всего скрутит.

Прощаться с каждым не стал, — так… кого встретил, уходя, с тем и попрощался. Мне очень хотелось ещё раз поблагодарить на прощанье ту самую пожилую медсестру, которая принесла мне чай, но в тот день у неё был выходной. Уходя, решил зайти на беседу к наркологу, кабинет которого находился по пути к выходу. Из этой беседы я выяснил, что  на этот раз меня решили не ставить на учёт, хотя все основания для этого были. Тогда же я задал наркологу вопрос – почему все творческие люди много пьют? – мне казалось, ответ должен представлять собой нечто особенное, возможно, как и сами творческие люди, но ответ оказался  обидно прост – стресс! Напоследок нарколог по моей просьбе выписал мне рецепт на успокаивающие таблеточки, которые как оказалось после, отпускаются и без рецепта, что очень меня утешило, и пожелал мне крепкого здоровья и благоразумия. Я же на прощанье поблагодарил доктора за всё, и как ни странно, ничего обещать не стал.

Каждый, кто выписывался из больницы, знает, что это такое – словно всё родное, знакомое сердцу холодит какой-то чуждой тенью, словно солнце с другой стороны заходит. А кто выписывался из наркологии, тем более меня поймёт; идёшь по родному селу,  и кажется, все только о тебе и судачат. А ты всё равно идёшь не спеша домой, — туда, где каждая вещь напомнит тебе о том, что ты конченый придурок.

Возле дома матушка сидела на скамейке… а мне и глаза поднимать было неловко. А сердцу всё равно не верится, что никому кроме неё я на этой земле не нужен.

На следующее утро я пошёл на кладбище, а на обратном пути зашёл кое-куда, забрать свою одежду. Да и тяжко было на душе….

2

В общем, вся эта страшная история началась примерно за три месяца до того, о чём я сказал выше, в самом конце мая.. Хотя, если уж на то пошло, можно сказать, что всё началось с того, как я впервые попробовал спиртное.

До того дня прошло уже примерно два месяца как я в очередной раз вылетел с работы, из котельной, где я продержался ажно цельные полгода. И поэтому я с радостью согласился помочь нашим могильщикам выкопать могилу. Хотя, называть их могильщиками будет, пожалуй, неверно, потому что для них это такой же случайный заработок, как и для меня, и помимо копки могил, они с радостью и с тем же успехом выполняют и многие другие работы. Просто выходит так, что копать могилы им приходится гораздо чаще, чем, к примеру, грузить дрова или убирать мусор. Ну, и конечно следует сказать, что ещё далеко не каждый согласиться копать могилу, как следствие всего этого в нашем селе и появилась такая группа людей, которых при желании можно назвать могильщиками. Что касается меня, то я к этому делу отношусь почти без паники, — мёртвые сами себя не похоронят – но зарабатывать этим  делом постоянно я б не согласился, потому как уж слишком я восприимчив. А так, разок в месяц – почему бы и нет! К тому же и Колька мне не чужой был. Колька – это тот самый парень, кому суждено было навеки залечь в эту  могилу. Колька Редькин – местный юродивый с рождения, который был на лет десять старше меня, и весил килограммов сто пятьдесят. По рассказам мужиков, Колька этот до третьего класса учился в обычной школе, и до той поры особо ничем не отличался от остальных ребятишек. Хотя уверен, если он с рождения был не от мира сего, то и в его детстве это было заметно, во всяком случае, для его родителей. А соседи могли этого и не замечать – мало ли чего там чужое дитя мелет! Окончив в городе специальную школу, Колька вернулся  в родное село к своим работящим и порядочным родителям, и с тех пор и до самой смерти бродяжничал и пил, отчего и помер. А что ему оставалось делать! Кстати,  несмотря на то, что Колька был очень жирен, он очень быстро бегал, и когда в детстве нам приходилось его дразнить всякими грязными словами типа «жирная свинья», мы делали это на предпочтительном расстоянии, чтобы иметь возможность убежать. Я знаю, Колька очень болезненно переживал эти оскорбления, и даже плакал после – плакал навзрыд как малое дитя, а нас это лишь веселило. Я знаю, он всё чувствовал, всё понимал! Я теперь, возможно, лучше кого-либо представляю, как ему порой хотелось прокричать на всю деревню: «Люди, в чём я виноват?! Скажите, в чём я провинился пред вами?!».

 

Обычно могилу копают четыре человека, а зимой пять-шесть. Хотя знаю, что копали и  вдесятером  и по одному – всяко случается. Просто я слышал, что по старому  обычаю, тот, кто копает могилу, тот и выносит, и опускает, и закапывает гроб, а для этого нужно как минимум четыре человека. Но уже мало кто в полной мере следует старым обычаям, и честно говоря, и не знаю – хорошо оно или плохо. Теперь часто бывает, что могильщики лишь копают яму, а всё остальное делают сами родственники усопшего.

В общем, нас в то прохладное майское утро было четверо, правда, я проспал и пришёл примерно на час позже – в девять часов. К тому времени мужики уже успели углубиться, сантиметров на двадцать, и, определив, что земля здесь хорошая, решили не торопиться. Они сидели под сосной, покуривая и закусывая, и завидев меня, вроде как даже обрадовались.

— Здорово, мужики! Виноват, проспал! – как-то злобно сказал я, пожимая каждому руку, раздражённый, как помню, не столько похмельем, сколько обязанностью оправдываться с похмелья.

— Да ничего страшного! – чуть ли не хором отозвались мужики.

— Ничего, бывает! – подавая мне стакан, сказал дядя Роберт по-свойски, то есть спокойно, с тёплым безразличием, исподлобья, прищурив глаза и покачивая  чуть склонённой голой. — Успеем, земля хорошая здесь. Да и Кольку, сказали, раньше часу не подвезут, так что ещё и слоняться без дела будем.

Роберт этот – был явный лидер этих синяков, так сказать – бригадир, я же, как ни крути, пока ещё не вписывался  в эту компанию, но даже если б и вписывался, не стал бы оспаривать авторитет дяди Роберта, хотя бы потому, что он намного старше и хорошо знал моего ныне покойного отца. Фамилия его – Разплюев, по его словам происходит от выражения «Раз плюнуть», что, надо сказать, очень соответствовало его натуре, и поэтому никто в этой байке сомневаться не хотел. Он был русый, чуть ниже среднего роста  и  широк в плечах, а его серые живые глаза были точно не в пору его пропитому  и прокуренному лицу. Было ему тогда  уже  пятьдесят лет, и, несмотря на то, что дядя Роберт уже начинал походить на бомжа, оттого что не просыхал толком лет пятнадцать, он ещё был очень силён и полон энергии, а после его рукопожатия порой приходилось трясти рукой. То есть такому здоровью можно только позавидовать, особенно мне, ведь я больше недели пить не могу, и то, неделя – это крайний срок, ведь уже на пятый день меня начинает разносить, и после пятидневного запоя мне снятся говорящие собаки. И это всё страшно, пожалуй, оттого, что всегда оставляет место для чего-то более страшного.

А вот такие ребята, как Роберт Разплюев и его компания, могут пить годами, оставаясь до смерти относительно  в здравом уме, и при этом до последних дней своих худо-бедно шевелятся, зарабатывая чёрным трудом себе на выпивку, на сигареты и даже на еду. Вот и получается, что порой чем больше у человека здоровья, тем дальше он от просветления….

Дядю Роберта я знал с детства, так как он сам из местных, и потому хорошо знал моих родителей и меня. Кем он только ни работал в своё время; и шофёром, и скотником, и пастухом, а напоследок – забойщиком скота. И как я понял, работа забойщика была ему очень по душе, потому что приносила мясо и левые деньги. Кстати, на его долю выпало забивать последних совхозных коров.

Стоит ли говорить, что мне до этого дня приходилось с ним выпивать! Да и, пожалуй, нет в селе пьющего человека, с которым мне не довелось хоть раз выпить.

Было, помню, дядя Роберт срубил черёмуху под моим окном, как оказалось, по просьбе моего соседа торгаша. Всё это происходило на моих глазах, но в тот миг у меня то ли хватило сил сдержаться, то ли не хватило смелости зарубить дядю Роберта! Но как бы там, ни было, вольно или невольно, я трезво и молча пережил этот  страшный миг. Но стоило мне, будучи пьяным, повстречать на улице Разплюева, как я  сразу вцепился в него:

— Ты зачем, гад, черёмуху срубил?!

На счастье моё дядя Роберт очень струсил, от чего стал склонять меня к благоразумию:

— Митя, Митя, успокойся! Ты что, из-за какой-то там черёмухи старика бить будешь?! Это ведь просто дерево! К тому же, я бы в жизнь его не тронул, если бы твой сосед-богач не попросил меня о том…. Пойдём лучше выпьем – стихи почитаем! На том и порешили.

А что касается соседа «богача», так этот скользкий бездарь лишь развёл  руками:

— Ой, Митя, прости! Я ж совсем забыл, что эта черёмуха, возможно, была тебе очень дорога! Если б я только знал, что ты так природу любишь, я бы попросил эту пьянь Роберта пересадить черёмуху прямо под самое твоё окно, или хотя бы подстричь её, лишь бы она мне свет не заслоняла и не мусорила…

Второго из трёх могильщиков звали Лев Вертилян, хотя, должен сказать, каждый в деревне слышал, что его настоящая фамилия звучит как-то иначе, но никто не знал как именно. Описывать этого человечка не то чтобы сложно, скорее  просто не хочется,  но если заставить себя это сделать, сразу вспоминается, что его никогда не били, почти, — хотя если понаблюдать лишь за этой троицей могильщиков, сразу становилось явным, что если кому-то здесь и следовало бы дать по соплям, то только ему. Может, поэтому и не били?! Скажу лишь, что он был невысоким и толстым и появился в нашей деревне за несколько лет до того дня, откуда  – не знаю, мне это не интересно! Я даже не знаю, сколько ему было лет, знаю лишь, что он был чуть младше Роберта. Я никогда в жизни не встречал такого хитрого, скользкого и  ленивого алкаша как Вертилян, и вообще, мне  думается, что  он стал алкоголиком по ошибке. Но было в нём и то, что при огромном желании можно было счесть за хорошее качество — например, его талант пропивать чужие деньги и выглядеть сравнительно опрятно.

Ну а третьего звали Васька! Васька Дьячинок: Я его больше остальных жалел, а если и недолюбливал порой, то лишь за его ранимость, рассеянность и т.д. проще сказать, за всё то, чем он напоминал мне самого себя, только в более чётком виде. Правда, он был порядком хилее меня, но намного смиреннее, а значит и сильнее. Он был старше меня на два года, русым, высоким и горбатым, тощим с длинными руками, очень вытянутым лицом  и кривым подбородком, за что получил негласное прозвище «лошадиная морда». Ещё у него были гнилые зубы, и он картавил, но эта картавость совсем не портила его речь, а скорее украшала её. Да, я заметил, что картавость лишь украшает речь многих людей, особенно женщин, ведь от этого их речь полна какой-то милой детской робостью, чувственностью, а значит и божественностью. А ведь наверняка многие женщины  имеют от этого комплекс, ведь женщины вообще склонны комплексовать от того, на что настоящие мужчины просто молиться готовы.

Надеюсь, это моё откровение не сочтут за пошлость, ведь мне видится, что некоторые люди совсем не желают видеть во мне никого, окромя пошлеца и наглеца. Но я думаю, что я скорее слишком прост и откровенен, нежели пошл и нагл. А это, верю, не одно и то же, возможно, как и понятия — личность и человек. И если эти понятия различны, то получается, для личности я хам, а для человека прост и откровенен. Может. оно от того, что для меня, в общем-то, никогда и не существовало  понятие «личность», или я всегда невольно был ближе понятию «человек»?! Не знаю! Возможно!

3

 Я закусил, покурил и, схватив лопату, принялся резво копать, понимая, что провинился  тем, что  опоздал. Через минут пять я подустал и взмок, но настойчиво, хоть уже и не так резво продолжал выбрасывать из ямы землю. Пока это было ещё не сложно, так как яма была ещё неглубока. Ведь чем глубже яма, тем труднее из неё выкидывать землю, к тому же, порой и бросать некуда, оттого что всё вокруг уже завалено землёй, и обычно тем, кто наверху, приходится отгребать или перекидывать эту землю. После я совсем устал, уже еле шевелил руками, и  ждал, пока меня кто-нибудь сменит, но сам просить о смене не решался. Тем временем Васька с Робертом о чём-то тихо беседовали, сидя под сосной, а Вертилян сгребал лопатой веточки и корешки в кучки…. Но, слава Богу, Васька решил меня сменить. Так, примерно за полчаса, я много ли мало ли, углубился  сантиметров на тридцать-сорок.

Я присел отдохнуть, закурил, и дядя Роберт вновь протянул мне стакан, на треть наполненный «палёнкой».

Васька, спрыгнув в могилу, принялся работать. Я наблюдал за тем, как Васька копает и, обязан сказать, зрелище это вогнало меня в тоску. Ему явно не хватало силёнок, и вообще он явно занимался не своим делом. Лопата с землёй  раскачивалась из стороны в сторону в его бледных тощих руках. Но он, видимо, привык этого не замечать в себе, и очень усердно  работал, потому что с детства был работящ и усерден, да и просто не мог он позволить себе дать Роберту повод усомниться в нём. Эх, этими бы руками перо держать или на рояле играть – подумалось мне. Ведь в отличие от меня Васька был отличником, любил литературу, мы даже вместе ходили в музыкальный кружок, с меня, правда, и там толку не было, а вот Васька и там себя проявил, и уже через полгода худо-бедно играл на гитаре и пианино. Ещё Васька писал стихи, правда, никому их не показывал, — говорил, — вот книгу выпущу тогда и прочтёте….

Вертилян  отошёл в сторону метра на два и принялся справляться по малой нужде, чуть ли не на соседнюю могилу, на что Васька сразу же отреагировал, картавя матом:

-Лёва, пхидухок гхёбанный! Ты чего, дальше отойти не можешь?!

-Ой, ты чего правильный-то такой?! Здесь же одни мертвецы, им уже всё равно. И вообще, забыл, как стопки с могил собирал?! Хи-хи-хи! – отозвался Вертилян в своей манере, после чего очень выразительно встряхнулся, улыбаясь, и застегнул ширинку.

-Одно дело стопки собихать, и дхугое дело на могилы гадить!

-Да ты что! Неужели!

-Да ну тебя, уходец! – махнул Васька рукой, выпрыгнул из могилы, и вновь обратился к Вертиляну.

-Лезь давай в могилу!

-А чего я-то опять?! Я начинал копать; сейчас Роберта очередь.

И тут я вскочил на ноги:

-Лезь в могилу, собака!

-Митя! Митя, спокойно! – тихо сказал дядя Роберт, легонько похлопывая меня по плечу. – Лёва полезет, никуда не денется. Правда, Лёва?! Лезь-ка давай от греха подальше, а то не пойдёшь больше со мной. Я и так не пойму, как ты сегодня с нами оказался, ведь должен Лёшка Дымкин быть, а ты говоришь, он пьяный в дымину был с утра, а ведь вы вместе пили! Чёрт тебя пойми Лева, ведь там где ты не окажешься, всегда муть какая-то! Лезь, давай, поработай, чутка, а я после завершу дело.

-Пока не нальёте, не полезу! – сказал Вертилян, надувшись и злобно поглядывая на меня.

-Ага, обойдёшься, ты уже и так четыхе хаза пхиложился, а мы только по тхи – возмутился Васька.

Роберт протянул Вертиляну стакан, и тот с чувством его опустошил, и, вытирая морду рукавом, проскулил:

-Да что вы мужики, я ж пошутил! Хи-хи. Эх, весело!

 

К одиннадцати часам могила была вырыта уже более чем на метр, и у меня уже хорошо свистело, впрочем, как и у всех, от чего мне хотелось петь.

Водки оставалось чуть больше полбутылки, и как бы нас это возможно ни печалило, каждый из нас понимал, что это  хорошо и правильно. Ведь опытные могильщики знают, что крайне нежелательно напиваться, пока не сделаешь дело, то есть пока не зароешь могилу. А то ведь таких дел натворить можно, что потом будет стыдно людям в глаза смотреть, ведь этого уж точно никто не забудет. Ведь выкопать яму оно, как ни странно, пожалуй, самое лёгкое, во всяком случае, для таких мечтателей, как я. И как бы ты ни устал физически, копая могилу, сам процесс  погребения, занимающий куда меньше времени и физических сил, вымотает тебя сильнее психологически. Во-первых, потому, что сам этот процесс по природе своей малоприятен, так сказать, а во-вторых, он требует большой собранности и ответственности, и тем, начинает выматывать тебя ещё задолго до своего часа. И ожидая этого часу, ты сто раз представишь, как ты несёшь гроб по тропинке и вдруг спотыкаешься и падаешь, а за тобой падают и все остальные. Или как ты опускаешь гроб, а под тобой в это время осыпается земля, и ты вместе с гробом падаешь в яму, а в это время открывается крышка гроба, покойник вываливается из него и падает на тебя сверху. Или просто как гроб не влезет в яму, что, кстати, случалось со мной пару раз, отчего я теперь всегда настаиваю на том, чтоб запасу брали как можно больше. А вот более печальных случаев я, слава Богу, не припомню и не слыхал о таковых. Правда, было, раз покойник чуть было не вывалился из гроба, но его успели пихнуть ногой обратно.

Так что копать яму сравнительно легко, и если что-либо тебя в это время и вынуждает нервничать, то это или плохая погода, или плохая  земля, или такие м**аки как Вертилян.

На улице было ещё прохладно, холодом веяло от земли, отчего я надел обратно свою потрёпанную мастерку, которую повесил на сучок перед работой.

Я, молча, курил сидя под сосной, озирая наше кладбище, и вдруг, в метрах тридцати увидел свежевырытую могилу и сразу обратился к Роберту, сидящему рядом:

-Дядя Роберт, это не вы случаем вон ту могилу копали?

-Роберт  отвлёкся от своих раздумий, поднял голову, огляделся  и, сообразив о какой могиле, идёт речь, преспокойно ответил:

-Ну, да, это мы копали! Вчерась!

-Это могила для гомосека! – взволновано добавил Васька, сидящий под сосной  напротив. – Кстати, его сейчас должны  хохонить пхивести, к половине двенадцатого собихались, а вхемя уже к тому.

-Какого ещё гомосека?! – удивился я.

-Слушай, Васька, с чего ты так уверен, что он гомосек, я ведь лишь предположил о том, — спокойно пробубнил Роберт, покачивая склонённой головой, и щурясь, глядя на Ваську исподлобья.

-Да гомосек он, гомосек! – не унимался Васька, сверкая своими редкими гнилыми зубами – ну  сам посуди, – «хазвхатник, обесчестивший фамилию свою», так кто он, по-твоему?! Не хватало ещё гомосеков на нашем кладбище хохонить.… А хотя, — Бог им судья, навехно!

-Да, может на этом кладбище половина гомосеки, кто его знает! Хи-хи-хи! –  проскулил Вертилян из могилы.

-Ах, Лёва, ты как всегда яхче всех во мнении! Шевелись лучше, а то всё  бы тебе темнить.

И на это замечание Васьки Вертилян отреагировал лишь своим мерзким хихиканьем.

Роберт, понимая, что мне не терпится узнать, о чём собственно идёт речь, принялся мне рассказывать эту историю:

-В общем, Митя, позавчера на кухне кашу варю, и вижу, к моему бараку «шестёрка» белая подъезжает. Из неё мужик вылез пожилой, как оказалось, по мою душу. Могилу, говорит, надо выкопать! Я, говорит, спрашивал на деревне насчет чтоб могилу выкопать, а люди меня к вам и отправили. А мужик такой седоватый, лет шестидесяти с виду, повыше меня и видимо учёный, всё на «вы», а я и не помню, чтобы меня когда на «вы» звали. И одет хорошо, в костюмчике коричневом, правда, костюмчик, видно поношенный немало. У него, оказывается, дача тут недалеко. Ну и вот, говорит, сын у него умер в городе, двадцати двух лет, от гепатита, а хоронить решили в деревне, потому как сам покойный хотел, чтобы его в деревне нашей  схоронили, правда почему — не пояснил. Хотя я тому не удивляюсь, ведь на нашем кладбище много городских людей похоронено; кто родился в деревне, у кого родня здесь, а кто и вовсе без какой-либо причины на то, — сам ведь ямы копал, — знаю. Да  и тебе ли рассказывать?! Просто, видно, хочется так людям, и всё тут.

-Пхосто у нас цехковь хохошая, стахая! — глубоко вздыхая, пропел Васька, и при этом его лицо озарилось чуть заметной детской улыбкой, а взгляд рассеянно устремился ввысь, в кусочек неба, синеющий меж крон густых сосен.

-Ну и вот, – продолжал Роберт – говорит, послезавтра хоронить будем, — вы,  мол, не поможете, я не обижу. А я-то помню, что мы послезавтра Кольке могилу идём копать, и говорю, мол, так и так, мы на послезавтра уже заняты, а копать две могилы в один день… не возьмусь. Оно, можно, конечно, бывало по дурости да чуть не облажались, ведь не знаешь заранее, как оно там пойдёт, так что если только завтра. А он говорит, мол, хорошо, давайте завтра выкопаете, заранее! Вы, говорит, только выкопайте, а всё остальное мы сами сделаем. Ну и договорились, что он завтра за нами в девять утра заедет. Ну а я с вечера Ваську предупредил, да Лёшку Дымкина, хотел тебя свистнуть, да дома тебя не застал, пришлось  Вертиляна звать.

Ну и вот, привёз он нас с утра на кладбище, указал место, которое заранее приглядел, водочки дал и закусочки, ну и уехал, обещав через пару часов вернуться, принять работу да рассчитаться.

Мы за два часа и управились неспешно, — земля  как пух! И вот он приехал, поглядел могилку. — Эх, хорошая могилка! — говорит, — спасибо мужики! и тут же рассчитался с нами щедро, да и водки ещё поставил с селёдкой копчёной, точно он всю жизнь в деревне прожил. И даже посидеть остался с нами недолго, правда, не пил, он ведь за рулём. Я тогда у него и спросил: в какое время хоронить собираетесь? Мол, мы здесь недалеко будем, если чего — поможем. Ну, он и отвечает, — хоронить будут завтра примерно в половине двенадцатого, но меня, мол, не будет на похоронах….

И знаешь, Митя, уже во время нашей первой встречи с ним, я заметил, что его словно что-то гложет, терзает, и точно ему поговорить об этом хочется да колется, точно не может решиться душу излить. И лишь когда уже присел с нами напоследок, всё-таки немножко выговорился. Меня, говорит, не будет на похоронах, потому что он мне больше не сын. Я уже давно отрёкся от этого мерзавца, прокляв его. Он для меня уже пять лет назад умер, и точно его пять лет в морге продержали пред тем как завтра похоронить. Ведь этот развратник обесчестил фамилию свою, то есть мою фамилию… И всё, что я могу сделать для него на прощание, так это лишь могилой его обеспечить….

Ну вот я прикинул потом, что он, возможно, гомосек. А знаешь, Мить, я с таким случаем в первый раз сталкиваюсь, отчего ажно не по себе как-то. Возможно, не мне судить, у меня своих детей нет, но зато племянники есть, и я  их как своих люблю. Да и вообще, одно дело на живых дуться, но чего на мёртвых-то обижаться?! Человек на то и умирает, чтобы прощение найти.

-Эх, Хобехт, хохошо ты сказать умеешь! — похвалил Васька своего бригадира, и  тут же, вскочил на ноги и, глядя, в сторону дороги известил нас:

-Кажись, гомосека хохонить везут!

4

 Маленький кортеж из четырёх автомобилей съехал с главной дороги на грунтовку, идущую вдоль кладбища. Впереди шёл белый микроавтобус, а за ним три легковушки: два разных «жигулёнка» и какая-то потрёпанная иномарка. Съехав на грунтовку, кортеж сразу остановился, и из машин стали выходить люди, вроде как почти все молодые и красивые, парни и девушки, всего человек пятнадцать-двадцать. Были среди них и уже далеко не молодые люди, как, например женщина в чёрном платке, видимо, мать усопшего. Об этом я уже мог примерно заключить, потому что мы были сравнительно недалеко от них, в метрах сорока, может чуть больше. Из толпы вышел один молодой на вид крепкий светловолосый парень в чёрном пальтишке,  он, отойдя от всех  чуть в сторону, оглянулся, и направился вглубь кладбища. Он, оглядываясь, продвигался в сторону  той самой могилы и вскоре оказался возле неё. Он заглянул в яму, а также осмотрел два близлежащих захоронения, после чего пошагал  обратно. И вот уже шестеро молодых парней, взгромоздив обычный красный гроб на плечи, тихонько продвигались к месту захоронения. Потом гроб поставили на две табуретки возле могилы, и люди стали прощаться с покойным — навсегда…. Ох, сколько таких вот прощаний я повидал за свою жизнь, а всё не привыкну! А всё душу щемит, как в первый раз, руки и голова дрожат, наверно, потому, что к этому невозможно привыкнуть!

Оттого, что люди стали теперь чуть ближе к нам, мы могли более отчётливо их разглядеть, хотя толком разглядеть их лиц мы по-прежнему не могли. Но теперь я убедился, что большинство людей и впрямь были молодые, красивые, солидные и, как правило, хорошо одетые. Почти все они были в коротких чёрных пальтишках, с большими букетами цветов в руках. И вообще о них хочется много всего сказать хорошего, ведь от них веяло молодостью, красотою, и от них словно исходил свет нашего великого Русского студенчества. От них точно исходил свет надежды на лучшую будущность России.

Мы в это время стояли молча, с кепками в руках, глазея на происходящее, и, как правило, курили, и даже Вертилян снял с себя свою джинсовую кепку. Хотя, по правде сказать, глазели только мы с Васькой, Роберт же, прильнув к сосне и опустив голову, покуривал  да ковырялся спичкой в зубах,  а Вертилян лишь покряхтывал, да поплевывал за спиной, бродя вокруг могилы.

После того, как почти все попрощались с покойным, к гробу подошла женщина, та, которая видимо мать, и молодой человек, который, видимо…  брат…

А потом, раздался этот до костей знакомый,  до истерики ненавистный сердцу стук молотка – забивали гроб.

И тут на дороге появилась белая «шестёрка», которая с грохотом, почти не сбавляя скорости, съехала с дороги к кладбищу и резко остановилась. Из машины выскочил пожилой мужчина в коричневом костюме, и, по-старчески прихрамывая,  побежал в глубь кладбища, явно направляясь к тому самому месту, где уже вот-вот  собирались опустить гроб в могилу.

-Ну, вот, а говорил, что не придёт! – пробубнил Роберт, закуривая.

-Сынок! Сынок! Подождите, не закрывайте гроб, не хороните! Я хочу попрощаться! Сынок, я пришёл! Я прошу вас!  Я прошу вас! Сыночек! Прости меня! – кричал мужчина  на бегу, задыхаясь от усталости и слёз. — Сынок! Сыночек мой родной!

И тут примерно на две трети пути, мужчина споткнулся и упал, и при этом сильно ударился лицом о могильную ограду и, видимо, разбил лицо в кровь, потому как сразу прижал к лицу белый платок. Вытирая лицо платком и при этом пытаясь подняться  с четверенек, он громко плакал и кричал. К нему подбежали два молодых человека, которые, как только он упал, двинулись к нему на помощь. Молодые люди помогли старику подняться, и, продолжая держать его под руки, повели дальше.

 

И вот мужчина упал пред гробом на колени:

-Ой, сынок, прости ты меня-дурака! Как мне жить теперь с этим дальше?! Да, я плохой отец, но ты уж прости меня, мальчик мой! Проснись, хоть на минуту!.. Слышишь! Прости! Прости!

Одной рукой мужчина прижимал платок к разбитому лицу, а другой гладил заколоченный гроб.

-Откройте! Я прошу вас, откройте гроб на минутку! Я умоляю вас, откройте! – обратился он вдруг к двум молодым парням, которые только что помогли ему и теперь стояли возле него. Откройте, я вас прошу! – умолял мужчина, и даже перестал  плакать и лишь весь дрожал, видимо боясь, что ему откажут в этом.

И тут наш  Васька, истошно крикнув, рухнул на землю и закорчился в приступе пьяной эпилепсии. Я не врач, но знаю, что есть пьяная эпилепсия, которая не столь опасна в сравнении с другой эпилепсией, которая может являться следствием некоторых врождённых заболеваний, к примеру, таких как сахарный диабет. Мне уже до этого приходилось наблюдать это ужасающее действо, ведь только из моих друзей уже двое успели приобрести этот дьявольский недуг. Спросите, почему дьявольский?! Да потому что божеский недуг всегда чему-то да учит. И даже алкоголизм, пусть хотя бы одного из тысячи да направил на путь истинный, а вот такое жуткое для окружающих последствие алкоголизма как эпилепсия, которую я различаю как отдельную болезнь, не учит ничему. Потому что человек, побывавший в приступе, абсолютно ничего не помнит после, а иной и вовсе не верит, что с ним такое было, отчего и не может для себя ничего из этого извлечь. А ведь извлёк бы! Хотя, конечно так вот точно и не сказать, какой недуг дьявольский, а какой божеский. Наверно, если человек слаб и «слеп», то для него всякий недуг станется дьявольским, а если человек «зряч» и силён, любая болезнь для него свет, всё для него по-доброму впрок. И получается, что иные наши болезни души и тела настоль сильны и сладки, настоль они нас единят, что мы едва ли признаем их за болезнь, а значит, едва ли познаем самих себя, едва ли проживём хотя бы день…

Васька корчился недолго, наверно, меньше минуты. Как только он упал в приступе, мы с Робертом присели рядом на корточки, и Роберт сразу опрокинул Ваську набок, что бы тот не подавился пеной. При этом Роберт тихо сказал дрожащим голосом:

-Васютка, ты-то хоть не помри, дорогой!

И вот Васька уже лежал на спине и удивлённо разглядывал нас своими большими голубыми глазами, явно не понимая, где он находится. Он разглядывал нас и грыз маленькие камушки, которые противно скрежетали на его зубах, и которые он, видимо, нахватал ртом, когда  в корчах елозил лицом по земле.

-Вася, ты зачем камешки-то грызёшь?! – спросил я его чуть ли ни шепотом, вытирая газетой пену с его губ. — Выплюнь!

Но Васёк ещё  не успел полностью вернуться из своих далёких миров, и поэтому нёс какую-то чушь:

-Митя, это не камешки, это кахтошка! Вчеха гонохах  получил, — два мешка кахтошки купил.

 

Тут я невольно оглянулся и увидел в метрах пяти от нас того самого крепкого молодого человека, который сразу после прибытия похоронного кортежа подходил к могиле. Пожалуй, он был не менее нас бледен и взволнован, и видимо понимая, что у нас тут тоже кипят какие-то свои страсти, чувствовал себя неловко, обращаясь к нам:

-Извините, вы нам не поможете?! Нет ли у вас случаем  какого-либо инструмента, которым можно открыть гроб, топора, например?! А то такое дело… понимаете!..

Топор у нас, конечно, был. Ведь без него может очень туго прийтись, так как вся земля на нашем кладбище переплетена сосновыми корнями.

-Митя, сходишь? – спокойно спросил у меня Роберт, и хочу заметить, спросил с надеждой и главное с доверием, чем очень меня вдохновил.

-Схожу, конечно! – уверенно ответил я, и тут же невольно оглядел свой наряд, представляющий собой некую такую комбинацию из старого спортивного костюма, засаленной спецодежды и кирзовых сапог. Примерно такие же наряды были и на Ваське с Робертом, лишь наряд Вертиляна ярко отличался, на нём были какие-то истёртые коричневые вельветовые штаны, длинная светло-зелёная ветровка – явно женская, и еле живые армейские парадные ботинки. И, наверно, в ту минуту, я по слабости и глупости  своей утешился лишь тем фактом, что в отличие от моих коллег,  для меня этот наряд не является  повседневным.

Я взял топор и пошагал вслед за молодым человеком, и вскоре оказался возле гроба. Пожалуй, в иной ситуации я бы очень внимательно  разглядел всех присутствующих, особенно девушек, но в тот миг я был взволнован, хоть и прибывал в лёгком опьянении, отчего пытался быть собранным и сосредоточенным и рассеянно смотрел лишь себе под ноги и под руки. И как ни странно, руки мои перестали дрожать, но я  понимал, чувствовал, что они должны дрожать. Казалось, что я вдруг опередил своё волнение на несколько минут, но я знал, что оно меня всё равно догонит, и руки мои ещё задрожат.

-Откройте, я прошу вас! Откройте! – причитал старик дрожащим голосом.

Я аккуратно и без особых усилий отжал топором крышку гроба с обеих сторон. Молодые люди при этом придерживали гроб по моей просьбе, а после они же сняли крышку и положили её в стороне. Я в тот миг то ли не мог понять, что от меня больше ничего не требуется, а молодые люди не спешили напомнить мне об этом благодарностью, то ли мне просто было интересно, то ли я был в ступоре!  Как бы то ни было, я ещё с пару минут остался стоять у гроба. Я стоял у изголовья загадочного мертвеца,  укрытого с головой белой накидкой.

Старик, всё ещё прижимая к разбитому лицу платок пропитавшийся кровью, другой рукой  осторожно откинул край белой накидки, и я увидел красивое юное лицо, чуть пожелчённое  болезнью, навеки застывшее в красивом спокойствии. Тёмные волосы были заглажены назад, глаза легко закрыты, в тонкие синие губы казалось, вот-вот зазвенят на ветру как струны. К гробу подошли молодой человек и уже немолодая женщина. Женщина, кстати, очень красивая,  в чёрном кожаном плащике и в большом модном чёрном платке, похожем на капюшон. Да, она была немолода, но прекрасна, она была, видимо, учёна и, как правило, убита горем и от того вся женственность была настоль осязаема моему сердцу, настоль желанна, что я казалось, отдал бы всё на свете за возможность просто обнять её за хрупкие плечи и прижать к груди.  Она тихо плакала, зажмуривая свои усталые осенние глаза,  прижимая  хрупкий дрожащий кулачок к сочным от слёз губам.

-Сынок, прости меня! Прости меня! – тихо повторял старик, весь содрогаясь от чуть слышных рыданий, склоняясь над покойным сыном и легко касаясь его лица рукой. Он размазывал  платком слёзы с кровью по своему лицу, и вдруг капелька крови упала прямо на губы покойника, а следом упала и слезинка. Старик немного растерялся от этого, но тут стоящий рядом с виду хрупкий молодой человек, тот, который видимо, «брат», достал из кармана белый платок и нежно отёр им губы покойного. Потом он, видимо, невольно поднёс этот платок к своим губам и точно стал дышать на него. Тонкая бледная рука его дрожала, мокрый взгляд был сонно рассеян и измучен, а русые локоны красиво вились на ветру.

И тут я точно проснулся, и невольно отшатнулся назад.

-Спасибо вам большое! Спасибо, что не остались равнодушны! – тут же поблагодарил меня тот самый крепкий парень, который, как уже было ясно, нёс на себе большую часть ответственности за похороны.

Я вернулся обратно и, закурив, присел возле сосны, мне явно нужно было несколько минут, чтобы перевести дух и немного уложить всё происходящее в своей голове, из которой к той минуте выдуло событиями весь хмель.

-Ну как?! – с чувством спросил Роберт и тут же сунул мне в руку стакан и вылил в него остатки водки.

-Да, нормально! – выдохнув, ответил я.

Руки мои слегка дрожали, на лбу выступил пот, а на душе было как-то сразу и тяжко, и легко. Но как оказалось после, это было только началом всех потрясений того дня.

                                   5

 -Ох, мужики, время-то уже пять минут первого, надо докапывать, а то вдруг Кольку раньше  подвезут, – сказал Роберт и, схватив совковую лопату, спрыгнул в могилу. К тому времени могила была выкопана уже метра на полтора, оставалось ещё сантиметров тридцать-сорок. То есть нормальная по нашим меркам могила, должна быть метр семьдесят — метр восемьдесят в глубину, хотя, бывало, копали и мельче и глубже, а было раз, на нашем кладбище могильщики из соседней деревни выкопали могилу глубиной примерно метр, и на мой вопрос – почему могила такая мелкая? – ответили коротко и ясно: — Да не убежит! К тому же там бабка-то с херову душу!

Роберт выкидывал землю из могилы, а мы тем временем тоже не сидели — Вертилян по нашей убедительно просьбе складывал в кучки дёрн и камни, а мы с Васькой откидывали землю, чтобы Роберту было, куда её бросать. Васька  уже совсем ожил и усердно трудился, хотя мы и настаивали на том, чтобы он немного отдохнул или и вовсе шёл домой, на что Васька даже немного обиделся, и убедил нас, что с ним всё в порядке, и он справится, и вообще, мол, с ним такое приключилось впервые.

Через минут десять я подустал, мне стало немного дурно, и я присел под дерево перекурить. К тому времени паренька уже похоронили, и я смотрел на уходящих с кладбища людей. Один из двух «жигулёнков» тронулся в сторону города и, несколько раз просигналив, скрылся за поворотом. А остальные люди видимо никуда не торопились; кто-то уже сидел в машине, а большинство стояли возле кладбищенского забора и очень оживлённо о чём-то беседовали. То есть все они точно оживились, и так оно и должно быть, пожалуй! Ведь, как правило, похороны – это житейский процесс, который большинству людей даётся очень тяжко, и после того как этот процесс завершится, у людей точно гора с плеч упадает отчего они становятся очень разговорчивы и даже веселы, а иной становится искателен до тошноты. И мне не раз приходилось видеть, что даже самые близкие родственники, убитые горем, по завершении прощания нет-нет да и улыбнутся, и это нормально! Это – нормально!

В сторонке от всех стояли лишь тот молодой парень и красивая женщина со стариком. Женщина держала старика за руку и  спокойно говорила ему о чём-то, а старик тем временем слушал её, опустив голову, всё ещё вытирая лицо платком. А потом они расселись по машинам и уехали, посигналив на прощание и тому пареньку и всем тем, кто прилёг на покой средь высоких сосен нашего сельского кладбища.

Продолжение следует…