Рябиновые бусы. Часть 2

«Я порой чувствовал чьё-то присутствие, и чувство это вгоняло меня в отчаянье. То окно загремит, точно кто-то хлопнул дверью, тогда как дверью никто не хлопал и сквозняка не было. То в двери кто-то постучит, а за дверьми никого. Да, мама этого стука не слышала, – но я-то слышал его!» Читайте продолжение повести Дмитрия Дианова и комментируйте!

Из записок сельского пьяницы

(Начало повести можно прочитать здесь)

-Ах ты, чёрт! – выругался вдруг Роберт в могиле. — Мужики, подайте-ка мне там ломик! Что-то тут в земле крепко лежит…  доска какая-то!

Мы все подошли к краю могилы, Васька подал Роберту ломик, которым тот сразу принялся искать край доски, и тут выяснилось, что доска очень широкая. Когда Роберт ударял ломиком сверху, раздавался треск и глухой звук, говорящий о том, что под доской было пустое пространство.

— Ящик, что ли, какой?! Сантиметров сорок осталось с одной стороны снять, и тут на тебе! Хрень какая-то! — высказался  Роберт, и решил не выковыривать таинственный предмет ломиком, а откопать его.  И ведь никому из нас в ту минуту даже в голову не пришло, чем оно окажется на самом деле, хотя оно вроде так естественно.

— Может, клад?! Хи-хи, – пропищал Вертилян.

Роберт поначалу подкапывался быстро, а потом всё медленнее и медленнее, а потом и вовсе застыл, потому что, как и ему, так и нам уже было ясно – это был гроб.

 

Это был прогнивший гроб, под углом выступающий с левой стороны по длине могилы у самого её восточного краю сантиметров на пятьдесят. Я сразу прикинул, что если пустить луч ровно по длине этого старого гроба, то луч пересечёт нашу церковь по её длине, пройдя через главный выход, который как правило указывает на запад, и через алтарь, который находится с восточной стороны соответственно. То есть получается, что этого покойника похоронили ногами точно на восток, как и требуют того наши православные обычаи. Из чего сразу становится явным, что большая часть людей на нашем кладбище похоронена  ногами на юго-восток, то есть могилы расположены перпендикулярно  дороге, проходящей здесь с севера-востока на юго-запад. Из чего можно вновь заключить, что встарь люди делали всё с душой и ровно потому, что у них были солнце, звёзды, вода и ветер, и над всем этим Христос, а мы теперь лишь жалкие рабы дорог и предрассудков. Да и вообще, арбузы теперь красные и совсем несладкие, сливы большие, но сухие и кислые, надеюсь, что девичьи губы ещё всё так же сладки.

 

Вертилян чуть ли не запрыгал от восторга, а Васька, казалось, сейчас вновь отправится в свои миры. Он что-то там бубнил себе под нос, тычась по сторонам ошарашенным взглядом, но на этот раз, слава богу, обошлось.

Роберт медленно поднял усталые глаза и, не тая досады, спросил меня:

— Митя, ответь ты мне, что это за день сегодня такой?!

— Такой вот день! – ответил я и присел на корточки у края могилы: — Слушай, дядя Роберт, со мной такое впервые, а ты когда-нибудь сталкивался с таким?! – спросил я Роберта, ведь подобные  вопросы  вроде как помогают мне быть собранней и рассудительней в подобных случаях. Да, пожалуй, в ту минуту я выглядел спокойнее всех, даже Роберта, но это ничего хорошего обо мне не говорило. Ведь я просто толком не верил в происходящее, но уже мог по себе судить, что всё это моё видимое спокойствие говорило лишь о том, что в будущем я придам этому слишком много значения.

— Я тоже такого не пхипомню, — сказал Васька.

— И со мною такое впервые, – проскулил Вертилян.

— Да нет, Митя, и я не припомню такого на своём веку! – ответил Роберт, вытирая кепкой лицо, а после справился у нас о времени, а время было уже полпервого, отчего Роберт вновь выругался и принял решение. И что возможно странно, но объяснимо, решение это даже сейчас видится мне кощунством, и в то же время, как и сейчас, так и в тот самый миг я понимал, что иного выбора у нас просто не было. Но понимать — одно, а принимать решение – другое, отчего не могу без уважения поминать Роберта, хотя он не верил ни в бога, ни в чёрта, отчего, пожалуй, не жертвовал ничем. Хотя откуда мне знать, ведь лишь вспомню, каков был его взгляд  в ту минуту, так и жаль его становится.

Конечно, нам троим, то есть мне, Ваське и Вертиляну, сама ситуация отводила роли наблюдателей, пусть лишь отчасти, и каждый из нас невольно вошёл в эту роль. Оттого эта ситуация даже тешила нас немного, как детей малых, особенно Вертиляна, ведь наблюдать — это всегда весело, особенно за грехопадением. Но стоит ли мне казнить себя за это, ведь оно у человека в крови.

— Митя, подай-ка мне топор! – уверенно сказал Роберт.

К тому времени Роберт уже полностью откопал выступающую часть гроба, осталось лишь извлечь её из могилы, к чему он и приступил, взяв в свои крепкие руки топор. После трёх сильных ударов прогнившие доски крышки рассыпались, и нашему взору явилась незабываемая картина: грязный череп с отвисшей челюстью и длинными волосами, отчего для нас стало явным, что это была женщина. После ещё двух-трёх ударов вся выступающая часть гроба отделилась от земли и обратилась в труху. И тут в кучке этой трухи, состоящей и гнилых досок и костей, я заметил небольшие бусы и  указал на них Роберту, а тот, долго не думая, подцепил  бусы лопатой и выбросил их из могилы прямо к моим ногам, сказав при этом:

— Бери, Митя, трофей!

Потом Роберт обратился к Вертиляну:

— Лева, хорош в попе ковыряться, возьми-ка мешок, который там у скамейки лежит, и прыгай в могилу — мешок подержишь.

И вот Вертилян уже стоял в могиле и держал мешок, в который Роберт собирал лопатой всю эту могильную труху. Особенно запомнился момент, когда на лопате оказался длинноволосый череп с отвисшей челюстью….

Затем Роберт, схватив мешок и штыковую лопату, отправился в лес за кладбище вновь хоронить эту женщину, вернее, её половину, а ещё точнее — треть. Вертилян сел курить под сосной, а мы с Васькой тем временем, сидя на корточках, разглядывали рябиновые бусы, которые мы, получается, украли у покойницы. Хотя они, возможно, были и вовсе не рябиновые, но уж очень эти бусинки напоминали собой высохшие ягодки рябины. Потом я осторожно кончиками пальцев поднял бусы с земли и положил их на бетонный столбик могильной ограды.

Роберт, вернувшись из лесу, сразу достал часы из своего пиджака, висящего  на дереве.

— Ох, без десяти час! Нормально, мужики! Теперь бы ещё Кольку похоронить без приключений. Хотя я уже ко всему готов! И это, мужики, просьба — никому ни слова об этом! — сказал Роберт, вытирая рукавом лицо, а после обратился уже непосредственно к Вертиляну:

— Ты понял, Лёва?!

— Да понял! Понял! – обиженно отозвался тот.

— Ну и хорошо, что понял! А это, мужики, я тут подумал, и оно смотри, как выходит. Колька-то хоть и был юродивым бродягой, а ведь получается, что он самый везучий мужик на селе. Ведь это ещё кому так повезёт, чтобы в могиле рядом  с женской задницей лежать! А-ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

И тут все разразились истеричным хохотом как помешанные, а я даже улыбаться толком не мог, потому что как только я пытался улыбнуться, лицо моё искривлялось судорогой и дрожало. И казалось, всё вокруг громко хохочет, окромя меня, и все мертвецы нашего кладбища, и памятники, и кресты, и могильные ограды, казалось, даже сосны содрогались от своего дикого хохота, словно всё вокруг на миг рехнулось, отчего мне стало как-то по-настоящему страшно.

 

Кольку, слава Богу, похоронили без приключений, если не считать, что его чуть было не похоронили ногами на запад, но я, постоянно думая о том, что Колька будет в могиле не один, прикинул в уме, что ему, возможно, было бы  приятнее лежать наоборот (хотя, кому как). А потом я понял, что Колька и так лежит неправильно, о чём тут же шепнул Роберту, который, поняв в чём дело, схватился за голову.

А так вроде всё прошло нормально. Народу было немало, многие плакали. И, конечно, громче всех плакала Колькина мама, которая сквозь слёзы сказала сыну на прощанье:

— Кого я теперь ждать буду?! Кто теперь мне скажет «Мама, я пришёл домой»?! Прощай, сынок! Прости, что родила тебя такого!

6

После того памятного дня я пьянствовал ещё пять дней, то есть всего получается шесть. Я не буду особо описывать свои похмельные мученья — душевные и телесные. И не потому, что это невозможно передать словами, а потому что это трудно передать словами и мне попросту лень.

После похорон мы всей бригадой отправились на поминки и, перед тем как сесть за стол, конечно же, мыли руки. И мне казалось, мои руки настоль грязны, что их вот так сразу и не отмоешь. Я  долго мылил свои жёлтые пальцы и мозолистые ладошки, полоскал их водой, брал полотенце и вновь хватался за мыло, и так раза три подряд. И мне с трудом удалось оторвать себя от умывальника и посадить за стол. Можно сказать, с той самой минуты и началась вся эта «чертовщина».

Я сел за стол, мои «грязные руки» сохли и горели. Один из Колькиных одноклассников сказал своё короткое слово об усопшем, и люди принялись пить и закусывать. Я осторожно выпил стопку водки и аккуратно положил себе вилкой кусок жареной щуки и, перед тем как начать кушать, посмотрел на своих коллег. Васька и Роберт ели курицу руками, облизывая свои пальцы, а Вертилян налегал на какой-то салат.      

 Один местный старичок, пенсионер, в прошлом совхозный снабженец Олег Эдмундович Папкин, которого многие в селе сторонятся за его фанатичную веру в Бога, похожую на помешательство, встал из-за стола, чтобы сказать слово.

— Друзья, как нам известно, пути Господни неисповедимы, оттого и, наверное, нет смысла нам гадать, отчего Господь наделил раба своего Николая, чей прах мы сегодня предали земле, этим недугом, этим неисповедимым блаженством. В одном я уверен: мы все пред ним виноваты, и за муки его Господь распахнёт пред его душой врата рая. Так пусть земля ему будет пухом. И пусть у того, кто плохо его помянет – отсохнет язык, а у того, кто потревожит его прах – отсохнут руки. Аминь.  

 Васька ажно поперхнулся, и Роберт похлопал его по спине.

 

На поминках мы были недолго, с полчаса, потому как засиживаться долго не полагается, а так, пожалуй, посидели бы ещё.

Вертилян остался о чём-то беседовать со стариком Папкиным во дворе, а мы втроём зашли в магазин и отправились в Васькину холостяцкую халупу, в старый барак, продолжать попойку.

Как только мы пришли, Васька с Робертом стали накрывать на стол, а я, дабы немного отвлечься, включил старый телевизор, по которому, как по заказу, шла передача про осквернителей могил; какая-то пожилая женщина говорила:

«Тревожить прах всегда считалось тяжким грехом, и тот, кто свершит этот грех, наложит на себя тяжкое проклятье, и рано или поздно расплата настигнет его. Так, в истории есть немало случаев, доказывающих факт проклятия, ведь потревоженный прах – это чья-то потревоженная душа…»

-Митя, я пхошу тебя, пехеключи на дхугой канал! – нервно прошипел Васька и тут же порезал палец, кромсая свежий огурец, отчего громко выругался. А я с радостью исполнил его просьбу, переключив на футбол.

То есть нас с Васькой уже начинало развозить, тогда как Роберта с виду ничего не тревожило. А может, он просто умел скрывать это?

 

Первую ночь после запоя я обычно не вижу снов, потому как не сплю и лишь дрожу от страха, ворочаясь с боку на бок. А в тёмные ночи никогда не выключаю свет, во-первых, страшно без света, а во-вторых, если выключить свет, в глазах начинают расходиться белые круги, отчего кажется,  вот-вот ослепнешь.

Во вторую, в третью и даже пятую ночь, бывает, усну всего на один часок, и за этот часок обычно вижу столько разных снов, сколько иной человек, пожалуй, и за год не увидит. Несколько таких странных снов, что явились мне после того моего недельного запоя, я хочу описать ниже.

В общем, снится мне, как иду я на зимнюю рыбалку с шарабаном и коловоротом на плече и, выходя на берег, вижу, что льда на озере нет, а по воде плавают человеческие трупы. Поняв, что рыбалка отменяется, я пошёл домой через лес и повстречал трёх огромных медведей, которые, лишь завидев меня, обратились в трёх здоровых мужиков с копьями в руках, которые сразу начали убивать друг друга.

Другой сон унёс меня в строящийся деревянный город, где всё вокруг просто кипело жизнью, и каждый с радостью был занят своим делом во имя общего блага. Женщины стирали бельё, варили еду, нянчились с детьми, а мужчины занимались строительством больших деревянных домов. Люди с радостью возводили свой новый город, при этом они распевали веселые песенки,  они были счастливы. А небольшая группа мужчин тем временем вытягивала из воды большую рыбацкую сеть, в которой шевелилась огромная мерзкая рыбина. И вроде эта рыба была жива, и в тоже время как тухлая. Когда мужики вытащили это чудище на берег, один из них схватил топор и вспорол ему брюхо. И тут из вспоротого брюха чудовища стали выскакивать маленькие мерзкие существа, которые сразу бросились на рыбаков.

Мне снился красивый орёл, взлетающий с моего пути, и розовые динозаврики, которых куда-то везли в кузове машины, как когда-то возили совхозных коров. И, конечно, мне снились говорящие собаки, к примеру, огромный ротвейлер, который что-то мне долго рассказывал, правда, я не помню ни слова. Да много чего мне снилось! И не хочу я больше сны описывать, потому как оно пустое дело, ведь, несмотря на то, что сон – это картинка, ты его скорее чувствуешь каким-то иным чувством, нежели просто видишь. И бывает сон, о котором и рассказать нечего, а чувства тебя просто переполняют. Бывает, и сна не помнишь, а чувства точно остаются, и, пытаясь  вспомнить хотя бы обрывочек этого сна, ты будешь чуть ли не стонать от счастья.

Да, не хочу я больше описывать сны, но не могу не вспомнить ещё пару снов: я гулял по какой-то старой русской деревне, было лето, в поле возле озера красивые девушки с распущенными волосами, в красивых платьях, с цветочными венками на головах, душевно пели, собирая цветы. Я спросил у одной из девушек:

— Красавица, а где ваши парни-то?!

— А вон вроде как они скачут, – сказала девушка, кивнув в сторону. Я повернул голову и увидел какое-то небольшое тёмное войско, похожее на татар, выехавшее на лошадях из леса, которое медленно приближалось к нам по полю. На душе моей стало неспокойно, и я закричал девушке:

— Как это вроде?! Ты уж точно говори, ведь если это не ваши парни, тогда топитесь в озере, а то ведь они над вами надругаются.

— Сейчас поближе подъедут и разгляжу, наши это парни или нет. А утопиться успеем, если что, – спокойно ответила девушка.

Войско приближалось, и вот уже можно было различить их страшные смуглые нерусские лица.

— Нет, это не наши парни!!! – сказала радостно девушка.

— Так топитесь же тогда! – сквозь слёзы кричал я.

— Да чего теперь уж топиться! – улыбаясь, ответила девушка.

 

А потом… потом я видел во сне двоих влюблённых, они целовались под берёзой. Русый кудрявый парень в белой рубахе с кушаком и красивая девушка с длинными белыми волосами в длинной белой сорочке. Голова девушки была опоясана красивой лентой, а на голове парня был венок из каких-то лопухов. Как только они перестали целоваться, парень одел на шею девушки бусы, нежно говоря ей при этом:

— Дорогая моя, любимая, о, прости, я не богат, отчего не могу подарить тебе золотых ожерелий, не могу положить богатства к твоим ногам, я лишь могу подарить тебе своё израненное сердце и вот эти рябиновые бусы.

Девушка положила ладонь на бусы и нежно ответила своему возлюбленному:

— Дорогой мой, любимый, мне не нужны золотые ожерелья, и вообще не нужно мне никаких богатств. Мне нужна лишь твоя пламенная любовь, оттого мне эти рябиновые бусы дороже золотых, и я никогда их не сниму, и никому не позволю даже прикасаться к ним. И тут девушка обернула ко мне своё красивое лицо и сказала:

— Ты слышишь, Митя?! Они мне дороже всего на свете! Верни мне мои бусы!

После этих слов девушка двинулась на меня, и тут её лицо обратилось в грязный череп с отвисшей челюстью, а её нежный певчий голос сменился на омерзительный визг. Она двигалась на меня и визжала:

— Верни! Верни! Верни мне мои бусы!

7

Полтора месяца я не выходил из дому. Смотрел телевизор, иногда читал книжку, пробовал что-то писать, перестирал всю одежду, прибрался в шкафах, в общем, старался хоть что-то делать, лишь бы не думать о плохом. Конечно, сон мой за это время нормализовался, и с тех пор кошмарные сны не являлись мне. Естественно, за это время я видел сны, связанные с тем памятным днём, но это были какие-то отрывочные эпизоды, знакомые лица, знакомые виды, и из снов этих я не мог что-либо извлечь, ни плохого, ни хорошего, и никаких впечатлений они не оставили. Но и без того я порой чувствовал чьё-то присутствие, и чувство это вгоняло меня в отчаянье. То окно загремит, точно кто-то хлопнул дверью, тогда как дверью никто не хлопал и сквозняка не было. То в двери кто-то постучит, а за дверьми никого. Да, мама этого стука не слышала, – но я-то слышал его!

Кстати, я, как мы и условились на кладбище,  хранил нашу страшную тайну, хотя мне порой очень хотелось рассказать об этом маме, я просто нуждался в этом….

В общем, сидел дома, хотя лето было в разгаре, середина июля, правда, жары не было. А обо всём, что происходило на селе, узнавал со слов мамы, она всё-таки в женском коллективе столовой работает. Нет-нет, я и вовсе не люблю сплетничать, и сплетников терпеть не могу, но обо всём, что, по мнению мамы, было мне небезразлично, она сама рассказывала, приходя с работы. Так я узнал, что Васька всё пьянствует, отчего выглядит ужасно, и так однажды, придя с работы, мама сообщила мне, что Роберт Разплюев обнаружен мёртвым в своей квартире. Его труп, лежащий посреди прихожей, нашла пожилая соседка, которая любила угощать Роберта всякими вкусностями за его безотказность. В этот раз она несла Роберту его любимые пирожки с капустой. Каких-либо видимых причин смерти не было выявлено, а когда пошла молва, что Разплюев умер от сердечного приступа, многие в селе очень тому удивились или даже обрадовались, ведь покойный никогда не жаловался на сердце. Но впоследствии выяснилось, что причиной смерти Роберта стало отравление алкоголем, и, наверное, оттого, что удивляться теперь было нечему, многие тихо загрустили.

Да, мне эта смерть и вовсе не показалась случайностью. Да, конечно, на душе было тяжко, меня обливал страх, и в тоже время  я невольно тешился надеждой, что смерть Роберта не связана с проклятьем, а если и связана, то на этом всё и закончится, ведь этот Роберт её разрубил…  а если это и впрямь проклятие, то следующим буду не я.

Известие о смерти Роберта и вынудило меня выскочить на улицу и отправиться к Ваське, а так я, возможно, ещё бы месяц дома просидел. Я хотел при возможности как можно меньше быть на виду, потому, выйдя  из подъезда, сразу прошёл за сараи, за которыми есть тропинка. Свернув на тропинку, я прошёл метров десять и тут увидел пред собой Олега Эдмундовича Папкина, которой словно из-под земли появился. На голове его был какой-то странный головной убор, и когда я лучше пригляделся, увидел, что это чёрная бейсболка без козырька, то есть, козырёк был оторван. Он был одет в очень длинную чёрную футболку, синие спортивки  и шлёпанцы, а в руке его были деревянные чётки. Лицо этого тощего низкого старика было высохшим и бледным, глаза тусклы и безумны, веки дрожали, и лишь завидев меня, он поднял к небу трясущуюся руку с чётками и запричитал:

— А, это ты проклятый осквернитель праха, обрекший себя на муки ада! И как у вас руки поднялись на это?! А я знаю как — просто сам дьявол, ваш покровитель, снизошёл вам помочь, от того и руки ваши не дрогнули! А вы, жалкие безумцы, и поверили дьяволу, решив, что за это грехопадение он и впрямь подаст вам счастия и богатства, ха-ха-ха! Вон, то-то я и вижу: одного из вас он уже щедро отблагодарил, прибрав его в ад. Что ж, настанет и ваш черёд….

Я, не сказав ни слова, пошагал дальше, обойдя старика. Конечно, эта встреча виделась мне далеко не случайной, потому в этот раз старику посчастливилось не только плюнуть мне в душу, но и напугать меня. А вообще, людям подобным старику Папкину, всегда находится место в нашей жизни, к сожалению. И никуда от них не спрячешься, отчего остаётся лишь смириться с этим. Конечно, само слово «смирение» хранит в себе гораздо больше, чем оно у нас выходит на самом деле, и это говорит, что мы и сами далеко не идеальны. Но, я заметил, что ничто так не близко смирению, как чувство жалости, и ведь, пожалуй, этих людей и впрямь есть за что пожалеть. Да, они порой немало умны, но недалёки, потому что любят всё обобщать, а обобщение, как мне видится, есть признак недалёкости. Они могут иметь высшее образование, хорошо знать историю и разбираться в политике, но словно не видят или не хотят видеть чего-то явного, естественного, сущего, отчего швыряются  множеством слов впустую, ведь как правило очень многословны. И я, порой утомлённый пустым многословием такого человека, пытался понять, какая же идея им движет? Ведь всё его пылкое красноречие порой заставляет предположить, что этот человек готов умереть за какую-то идею, пусть даже самую страшную для человечества. Но, приглядевшись, я понял, что вся его возможная идея – это не более чем желание плюнуть кому-либо в душу при явном помешательстве.

Пройдя чуть дальше, я остановился возле своей любимой помойки где, как правило, было много кошек и котят, которых я вроде как очень люблю. Я обычно всегда тут останавливаюсь, чтобы просто постоять, посмотреть на кошек, и, кажется, кошки всегда были мне рады. Но сегодня кошки словно не желали меня видеть, они как-то злобно смотрели на меня и точно скалились. И тут я заметил сидящего возле контейнера крохотного серого котёнка, а подойдя ближе, я увидел, что он слепой. Глаза его были застланы какими-то гнойными отложениями, похожими не те, что я видел в глазах у собак. Почувствовав моё присутствие, котёнок очень испугался, отчего принялся жалобно пищать.  И тут мне как никогда стало тошно от самого себя. Я вдруг впервые понял, как мало ещё на самом деле я знаю о жизни, что всё, чего бы я ни сказал о жизни раньше, это не более чем слова ради слов. И тогда, на той знакомой мне с детства помойке, я словно впервые оказался в холодных объятьях чего-то по сути чуждого мне, необъяснимого и оттого страшного.

Потом из-за сарая вышла чёрно-белая кошка, видимо, мама малыша, которая как-то очень нехорошо взглянула на меня, точно хотела сказать:

— Да что ты знаешь о нас?! И вообще, шёл бы ты отсюда, писака хренов!

Васька сидел за столом, он был немало печален и немного пьян, и по нему было видно, что пьёт он уже долго, об это говорила и его пахучая, опухшая небритая физиономия, и бардак, щедро царивший в его халупе. Стол, на котором стояли грязные тарелки и стопки, был грязен не менее чем пол, точно по нему ходили в сапогах. Повсюду валялись пустые бутылки и окурки. Сквозь закопченные стёкла окна с трудом пробивались лучи летнего солнышка, и все мои впечатления от этой грустной картины обличала собой страшная вонь, словно мёртвая мечта смердела за печкой или под кроватью.

По всему было видно, что у Васьки за это время побывало немало гостей, но от этого он явно чувствовал себя ещё более одиноким.

Родители Васькины давно уже умерли, бабушки и дедушки тоже, а братьев и сестёр у него и не было, проще сказать, к тому времени  у него не осталось даже дальних родственников. Кстати, давным-давно, когда Ваське было десять лет, его отец, инженер отдела снабжения совхоза, вернувшись пьяный в умат с работы, подарил жене цветы, сыну — плюшевого зайчика, поцеловал их при этом сквозь слёзы, а после заперся в своей комнате и вынес себе мозги из охотничьего ружья. Мать, видимо, просто не пережила этого, и через два года умерла от инсульта, так Васька остался жить с бабушкой. Да, когда-то они все жили в большом красивом коттедже, который Васька однажды, недолго думая, обменял на барак….

Когда-то у Васьки была девушка, которую он очень любил, но в один прекрасный день она уехала в город учиться и точно не вернулась. То есть за полгода своего пребывания в городе она настолько изменилась, что даже мне при виде её ничего, кроме желания дать ей в морду, на ум не приходило, потому я, конечно же, не удивился, узнав, что Васька выбил ей зуб, получив за то три года условно. После Васька пару раз пытался покончить собой, но со временем всё само собой утряслось: Васька стал сельской пьянью, а она женой городского богача, вернее, его горничной и гувернанткой.

Завидев меня, Васька обрадовался, и даже не от пьянства, а от какой-то последней усталости, как мог улыбнулся и как мог говорил:

— Митя, это ты – слава богу! Я думал, опять эти гости…. Митя, заходи, уж прости – бедлам! Кстати, ты слыхал?!

— Слыхал! – ответил я и, присев на еле живую деревянную табуретку, рассказал о своей  встрече со стариком, после которой на душе стало совсем тяжко:

— Слушай, Васька, я только что старика Папкина встретил, он всё знает о той могиле.

— Если Папкин знает, значит, всё село узнает! Ну, Лёва! Ну, чёхт нехусский! Я так и знал! — выругался Васька, давя окурок в тарелке, и, чуть помолчав, заговорил уже об ином:

— А знаешь, Митя, сегодня у меня толпа была, пили, общались, а как о смехти этой узнали, так тут дискуссия о смысле жизни началась. Знаешь, эти тупицы убеждены, что мы с тобой хуже них: мол, ни жен у вас, ни детей, и ничего вы в жизни не сделали, но это они от отчаянья, я знаю. Я им честно ответил, мол, а вы что, на убеждения обнищали?! Пенять больше не на кого?! Худо дело выходит! Да и на кого чехтям пенять?! И убеждений толковых у вас никогда не было! У них, Митя, одно убеждение – чего мы не знаем, чего мы не любим, во что мы не вехим, того нет и не должно быть. Скоты жалкие!

Конечно, нам с Васькой в те минуты хотелось толком поговорить обо всём, больно тревожившем  наши души, то есть о смерти Роберта и о возможном проклятии, повисшем над нами, но каждый из нас как-то невольно оставлял это на потом. Что касается дискуссии о смысле жизни, о которой говорил Васька, то я, признаюсь, лишь по слабости своей не раз становился участником подобных дискуссий, потому как уж очень мне не хотелось, чтоб какой-то там бездарь считал себя лучше меня. А сейчас я уже не вступаю в подобные споры, во-первых, мне оно теперь не нужно, а во-вторых, эти дискуссии всегда нужнее бездарью. Теперь мне достаточно просто понимать, что упрекать таких бродяг, как я, за одиночество, за неимение семьи, это жалкая лесть и свинство тех «отцов и мужей», которым их дети если и скажут когда-либо спасибо, то лишь из жалости или из страха остаться без наследства, потому что их папочка всегда был свиньёй. Немало и таких детей, чья благодарность своим «отцам» будет звучать примерно так: «Спасибо тебе, папочка родной, за моё светлое детство! За то, что пугал меня пьяный по ночам и на мамочку руку подымал. За то, что нам с мамочкой приходилось ночью из дому в нижнем белье убегать, чтобы в живых остаться». То есть пока твои дети не вырастут и не скажут тебе настоящее спасибо, ты отец лишь наполовину или и того меньше.

Мне до недавнего времени казалось, что я не хочу иметь детей, потому как не вижу в этом смысла. Но недавно, я, пожалуй, впервые в жизни серьёзно задался этим вопросом, и извлечённый из сердца ответ немало унял мою бродяжную душу, уверив меня, что не такая уж я и свинья, каковой себя считаю. Я понял — если я и не хочу детей, то вовсе не оттого, что не вижу смысла в отцовстве и самих детях, а потому, что это для меня слишком большая ответственность. Оказалось, для меня ребёнок – это существо настоль чудесное, бесценное и хрупкое, требующее каждого мгновенья твоей жизни, каждого удара твоего сердца, каждого твоего вдоха, что я даже и думать о нём не смел. Ведь я очень впечатлителен и раним, и будь у меня дитя, моё сердце и нервы просто не вынесли бы постоянной тревоги за него. О Боже, я даже любить не умею в меру.

И пусть многим людям, знающим меня всю жизнь, покажется, что я чуть ли не в одночасье стал до тошноты прилежным, до отвращения правильным. Мне плевать! Я всё равно скажу, скажу как есть, от сердца: мне непонятно, как можно быть родителем и успевать ходить в кабак, или того хуже – пить неделю?! Как можно ругаться матом и курить при детях, или куда лучше заниматься их воспитанием на пьяную морду?! Как можно быть родителем и при этом переживать о чём-то другом, например, о себе, хорошем?! То есть как можно быть родителем и при этом быть ещё кем-то?! Ну не понять мне того, хоть убейте, не понять!

Теперь как увижу малыша где-либо в ожидании своей очереди, например в больнице или магазине, или просто на улице, так смотрю на него с восхищением, так и прихожу в какой-то светлый, истинный, неописуемый восторг, каждый раз точно впервые осознавая, какое же это всё-таки чудо – рождение маленького человека. Обычно и малыш начинает разглядывать меня, и делает он это так открыто, так внимательно и просто, что сердце моё на миг замирает и вновь начинает биться, но уже точно по-другому. И во взгляде его нет ничего лишнего, может, потому, что я для него ещё пока такое же чудо, как и он для меня теперь!  И почти всегда малыш, после того как немного одарит меня своим истинным вниманием, начинает чудесно улыбаться мне, и от этой улыбки я уже давно снизошёл к какому-то истинному озарению. Я невольно начал осознавать, что этого вот маленького человека, эту вот белую нежную плоть природа вполне могла придумать за сотни веков, но вот этой чудесной улыбки природа не сотворила бы и за миллиарды, и за триллионы лет….

 

– Да не переживай ты, Васька! – заговорил я уверенно, желая насилу взбодриться. – Мы тоже нужны, от нас тоже польза есть, поверь! Мы не только могилы осквернять… ой, тьфу ты, копать, нужны. От нас, возможно, пользы даже больше, чем от кого-либо в этом селе, просто польза наша трудна и некрасива, и оттого никто нам за неё спасибо не скажет. И вообще, наша польза настоль трудноразличима и в то же время настоль естественна, настоль она, возможно, верно оправдывает непростое наше жалкое существование, а существование человека  вообще, отчего многие люди невольно плюют в нас лишь за то, что мы удостоены трудной чести приносить эту пользу, а не потому, что мы пьяницы.

Знаешь, Васька, я уверен, пройдут годы, в наше село приедут умные люди, которые посмотрят на нашу церковь, которую к тому времени, верю, отреставрируют, посмотрят на наши озёра, на наши берёзы, на нашу осень и увидят во всём этом нас – простых сельских пьяниц, бродяг, художников. Потому что это и будем мы, это и сейчас отчасти мы. Мы — больное сердце и больная душа Русской деревни! Пусть мы умрём. Это ведь счастье – родиться русским человеком, так разве это не счастье — умереть им?! Я вот вчера документальный фильм посмотрел про Сергия Радонежского, так до сих пор успокоиться не могу, меня до слёз гордость переполняет за наш народ. Так и вижу, как вся Русь на Куликовскую битву подымается: собираются князья, дружины, ополченцы, монахи, знамёна с ликом Христа на ветру вьются, доспехи блестят, кони ржут и головами трясут, сбруями звеня, и над всей Русью звонят колокола!

В этом фильме, конечно же, упоминалось о поединке монаха Пересвета с бродягой Челубеем, правда, ничего нового не рассказали. Знаешь, говорят, Пересвет перед поединком снял с себя доспехи, потому как монаху полагается идти в бой в монашеском одеянии. Но я то ли где-то читал, то ли слышал, мол, Пересвет снял с себя кольчугу, исходя не только из своих монашеских убеждений, а исходя из убеждений и воинских. То есть Пересвет знал, что у бродяги Челубея копьё длиннее, чем у  кого-либо, ведь огромная сила позволяла ему справляться с более длинным копьём, отчего он постоянно выходил победителем из поединков. Вот Пересвет, видимо, и подумал, что в тот момент, когда копьё соперника начнёт рвать его кольчугу, он скорее всего вылетит из седла, а если кольчугу снять, то копьё легко пройдёт насквозь, и в таком случае он удержится в седле и поразит врага. О Господи! Знаешь, Васька, и пусть наши историки, которых сейчас развелось как собак нерезаных, докажут, что это по большей части сказки, пусть! Сказка обычно правдивее жизни! В смысле – если это сказка, тогда  покажите мне этого сказочника, я ему непросто руку пожму, я его расцелую.

 

Вот приблизительно в таком виде примерно такими словами я в те минуты выразил свои мысли, ведь я, как правил,о бываю очень красноречив в печали.

— Спасибо, Митя! Это ты точно сказал! Спасибо, – поблагодарил меня Васька, дослушав мою речь. Я знаю, он не меньше, чем я, нуждался в этих мыслях и верил мне, хоть, конечно, и понимал, что меня уже заносит от горя.

 

Васька решил первым заговорить на тему, от которой мы оба потихоньку начинали сходить с ума:

— Митя, как ты думаешь, кто следующим будет?!

Я ажно подпрыгнул, сидя на табуретке. И должен признаться, я отчего-то был уверен, что если это и правда проклятие и нам всем дано умереть, то следующим будет Вертилян, потом Васька, ну а потом моя очередь настанет. Хотя вроде как психика моя отказывалась принимать всё это всерьёз, и вся эта история виделась мне лишь страшной сказкой. Сказкой, по-настоящему сводящей меня с ума, ведь как раз от подобных сказок люди и теряют рассудок.  Конечно, я не мог признаться Ваське в своих  домыслах, отчего был вынужден солгать:

— Да не знаю я, кто следующим издохнет! И вообще плевать! Будь что будет теперь!

— Точно, будь что будет! – рьяно ответил Васька, взбодрённый моим ответом, но, надо сказать, эта, на миг посетившая его бодрость лишь указывала на поселившееся в нём отчаяние.

Васька вновь поник головой и тихо спросил меня о том, о чём я уже хотел было спросить у него:

— Митя, тебе случаем девушка белая во сне не являлась, миленькая такая, с длинными белыми волосами, в белом длинном платье ночном, с лентой в волосах?! О бусах своих не напоминала?!

Я услышал то, что, наверное, боялся услышать. Я точно на миг потерялся, не мог поверить в происходящее, ведь у меня уже не оставалось сил счесть услышанное за простое совпадение. Конечности мои онемели, отчего я с трудом оторвался от табуретки, точно пытаясь почувствовать землю под ногами, пред тем как ответить на страшный вопрос Васьки, который уже по моему виду обо всём догадался, отчего глаза его расширились, а лицо побледнело.

— Да, да, да она являлась ко мне во сне! – отвечал я, заикаясь и чуть не плача. – Это точно она — белая, длинноволосая, в белой сорочке и с лентой в волосах. Она потом в зомби обратилась и мерзким писклявым голосом говорила мне: «Верни мне мои бусы! Верни! Верни!».

Васька ажно заплакал, вскочил со стула, подошёл ко мне, и мы, запаниковав, схватили друг друга за плечи и точно как помешанные стали «успокаивать» друг друга:

— Васька, не бойся, всё будет хорошо, но нам конец, мы умрём, надо просто смириться с этим!

— Митя, нам хана! Но ты не бойся! Митя, что будем делать?! Эта ведьма убьёт нас! Надо отдать ей бусы!

— Как ты отдашь ей бусы, ведь её верхнюю часть Роберт в лесу где-то закопал, а как мы найдём это место, Роберт-то помер?!

— Митя, что тогда будем делать?! Вдруг я следующий? Я не хочу пока подыхать! Эта женщина, эта ведьма точно пхеследует меня! Может, в цехковь сходим?!

— Спокойно, Вася, спокойно, присядь, дыши глубже! – успокаивал я своего друга, дабы самому не разрыдаться. Мы присели обратно за стол.

— Ну что, Митя, идём в цехковь?!

— Какая, к чёрту, церковь, Васька?! Ты хочешь, чтобы нас отец Сергий отчитал за это?! Эта ведьма меня тоже преследует, но я знаю, что делать — надо напиться ей назло,  мне кажется, эти  ведьмы пьяных бояться!  Есть водка?!

— Есть, две бутылки в заначке!

— Ну так доставай, коли есть! Вот выпьем и всё обдумаем спокойно!

— Точно, Митя, так и сделаем! Ну, ты смельчак, а мне бы всё по цехквям пхятаться, ха-ха! Сейчас водку достану!

Мы прошли в комнату, Васька немного потыкался по углам, как на пожаре, а потом быстро отодвинул кровать, поднял половые доски и вытащил из-под них какой-то старый чемодан, о существовании которого я не знал. Это явно был Васькин заветный тайник, и мне и тогда уже было ясно, что не будь всей этой страшной истории и этой похмельной паники, связанной с ней, он бы никогда и словом не обмолвился об этом тайнике.

Васька дрожащими руками открыл чемодан, и я увидел его содержимое: несколько тетрадей, видимо, со стихами, несколько старых фотографий, опасная бритва, две бутылки водки и… старый плюшевый зайчик…

 

Пока мы распивали две бутылки водки, которые Васька, как мне теперь кажется, берёг на свой последний день, мы так ничего путного и не придумали, кроме как продолжить попойку. Конечно, мы порой пытались найти какое-то решение, но ничего хорошего на ум не приходило да и не могло прийти, ведь как только мы поверили во всю эту чертовщину, мы уже всё за себя решили, вернее, сама чертовщина стала решать за нас. Зато мы хорошо выплакались, выговорились, отвлеклись и почти всю пьянку говорили об ином. Проще сказать, водка не помогла нам найти какое-либо решение, а лишь помогла забыться, для этого и пили, как правило. Хотя всё-таки к одному решению мы пришли: решив, что как только похороним Роберта, сходим на Колькину могилу, посмотреть на месте ли рябиновые бусы.

В общем, так начался мой очередной запой.

 

Через два дня хоронили Роберта. Все похоронные хлопоты взяла на себя его родная сестра. Само собой,на похороны мы с Васькой пришли поддатыми. Могилу копать мы наотрез отказались, даже не задумываясь и без лишних объяснений, мол, отстаньте от нас – мы в запое. Да, запой это действительно повод отмахаться от любой ответственной работы, и большинство людей относятся к этому с должным пониманием, ведь на пьяную голову работник может таких дров наломать, что себе дороже выйдет. Но, как мне теперь видится, для нас с Васькой запой явился лишь лучшим поводом отказаться от этой работы без лишних слов, а на самом деле мы отказались копать могилу лишь потому, что и думать об этом всерьёз не могли. Мы были уверены, оно будет не по правилам этой страшной игры, которую мы невольно узрели в печальной закономерности последних событий и участниками которой невольно себя сочли. То есть мы бы и на трезвую голову не согласились, и, что примечательно, оба даже не пытались увидеть возможные тому причины, не то чтобы поспорить с ними, и даже не думали заговорить об этом.

Сидеть возле гроба мы тоже не ходили, решив, что лучше нам не светиться там с пьяными мордами, мол, нечего десять раз прощаться, хоронить пойдём, тогда и попрощаемся. Хотя, конечно, дело было не в наших пьяных мордах и нашем нежелании десять раз прощаться с покойным, потому, как бывало, прощались и по двадцать раз и с песнями. Да, нам просто не хотелось показываться людям на глаза, ведь нам думалось, что благодаря старику Папкину и, конечно, Вертиляну нас в селе на каждом углу, в каждой очереди поминают нехорошим словом. Правда, Васька пару раз порывался пойди туда, чтобы набить Вертиляну морду и заодно свести какие-то старые счёты со стариком Папкиным, но я его удержал.

А Вертилян нас просто поражал своей натурой, хоть мы и знали его давно. Мы просто не могли понять, как ему, такому же, как и мы, участнику этой нехорошей истории, удалось выскользнуть из неё не просто чистым, а даже чуть ли не героем для многих людей. Мы узнали потом, что Вертилян и у гроба сидел, выдавливая слёзы, и могилу копать согласился, а на похоронах стоял возле старика Папкина и искоса поглядывал на нас. На жирном лице его светилась гримаса спокойствия или даже серьёзности, и, как правило, из этой напущенной серьёзности точно исходил какой-то пленительный и невыносимый абсурд, отчего хотелось размозжить ему голову. Да, такие люди, как Вертилян, умеют заставить придавать слишком много значения своей пустоте, своей ничтожности.

Кстати, старик Папкин не сказал и слова, ведь по пути на кладбище Васька шепнул ему о чём-то в ухо, отчего Олег Эдмундович весь ажно побледнел.

Когда люди, которых, кстати, было на похоронах немало, стали потихоньку покидать кладбище, мы с Васькой, как и договорились, посетили Колькину могилу и убедились, что бусы на месте, то есть они так и лежали на бетонном столбике могильной ограды. Мы даже и не думали что-либо с бусами делать, даже не прикоснулись к ним, просто убедились, что они на месте, и ушли. И я до сих пор не пойму, зачем мы хотели убедиться, что бусы на месте?! Может, оно сродни возвращению на место преступления?! Возможно!

По известной причине на поминки мы не пошли, к тому же нам показалось, что и сестра Роберта поглядывает на нас как-то не по-доброму.

А потом мы, конечно же, продолжили пьянствовать, продав Васькин старый японский телевизор за десять бутылок палёной водки, пять пачек сигарет и бутыль огурцов.

Продолжение следует…