Ожидание

«Когда Искра выходила замуж за плотника Ивана, платье на ней было пошито на городской манер, с кружевом, и люди шептались, что де не к добру, когда невеста сама себе платье шьет, ну да то скорее от зависти. Потому что в этом платье Искра выглядела как картинка, и в глазах ее плясали озорные огоньки, не зря же ее Искрой звали». В новом выпуске «Абзаца» читайте новый рассказ Яны Жемойтелите.

История, услышанная по дороге в Киселчово.

Когда Искра выходила замуж, никто и не загадывал про мировую войну. Да и откуда простым людям знать, что там господа за них решили и зачем нужно воевать со всем миром. Крестьянам свою бы землю обработать и урожай собрать, чтобы зимой не бедствовать и под конец солому не есть. А что? Случалось в прошлом и так, что по весне солому ели, аки скотина, надо ж было чем-то питаться. Ну, да то уже предания, а в четырнадцатом году в Могилице жили вполне сносно. К тому же Искра считалась завидной невестой: у нее была швейная машинка «Зингер». Искрин брат трофейную привез с Первой Балканской войны наряду с турецкой винтовкой Маузера. В результате этой Первой Балканской Болгария получила всю Фракию и выход к Эгейскому морю, однако машинка была нужнее. Потому что людям всегда хочется чем-то срам прикрыть, а если времена  не самые плохие, так и вообще благодать. К тому же в результате Второй Балканской завоеванные территории у Болгарии частично отобрали,  а машинка осталась.

В общем, когда Искра выходила замуж за плотника Ивана, платье на ней было пошито на городской манер, с кружевом, и люди шептались, что де не к добру, когда невеста сама себе платье шьет, ну да то скорее от зависти. Потому что в этом платье Искра выглядела как картинка, и в глазах ее плясали озорные огоньки, не зря же ее Искрой звали. Да и сам Иван был не последний жених – высокий, широкоплечий, ткани ему на рубашку ушло в полтора раза больше обычного. А свадьба у них получилась до того веселой, что гости три дня хохотали, и чего хохотали – сами объяснить не могли, но это тоже посчитали люди недобрым знаком. Потому что нельзя же в самом деле целых три дня безнаказанно хохотать – с каждым смешком бесы внутрь залетают, и от этого потом случается в народе брожение… И ведь как в воду глядели. Ну, некоторое время, как писала газета «Утро», Болгария сохраняла нейтралитет, а потом возьми да объяви Сербии войну, а вместе с Сербией и всей Антанте.

Потом в Софии конвенцию с Германией подписали, и, оказалось, Болгария обязалась выставить не менее четырех дивизий, чтобы ударить по Сербии. А дивизии набирали по обыкновению из обычных людей, то есть объявили всеобщую мобилизацию, и Ивана, естественно, тут же призвали, хотя дом у него стоял недостроен – стропила только на крыше возвел, черепицей не успел покрыть, и тут на тебе. Человек ведь для жизни родится, для любви, а ему вдруг говорят, что жизнь тебе дана только для того, чтобы в нужный момент ее отдать. На благо родины, да. Вообще, болгарская армия на тот момент считалась лучшей на всем Балканском полуострове, но война есть война. И кому вернуться с нее живым, а кому нет – записано не в человеческих книгах, а в той, которую могут читать только ангелы и пророки. Ну, поскольку ни тех, ни других в Могилице не наблюдалось, новобранцев провожали на войну торжественно, как на праздник, только женщины рыдали, дуры, и на шее у своих мужчин висли. А ведь нельзя сильно плакать на проводах и по живому еще человеку убиваться – это значит, что не живет в сердце никакая надежда на его возвращение. Вот и не вернется…

Ну, кто как умеет выражать тоску свою и долгое ожидание. Кто в подушку плачет, кто кошку начинает усиленно кормить, на нее перенося невысказанную любовь, а вот Искра всё рубашки шила для Ивана и штаны, полагая, что однажды придет он домой, голодный и запыленный, а она сразу воды нагреет, вымоет его и чистую одежду вынесет, пошитую на городской манер. Потому что герой должен хорошо одеваться, чтобы людям сразу было понятно, что это идет герой. Ладно, пусть он даже без руки вернется или без глаза, одежда-то все равно пригодится… Швейная машинка «Зингер» строчила вечера напролет, до самой темноты. В горах целое лето цикады поют, и машинка стрекотала с ними наперебой: тра-та-та-та-та-та, тра-та-та-та-та… И все соседи были уверены, что Иван вернется с войны целым и невредимым. А кто бы не вернулся к такому-то гардеробу… Фу, в самом деле, что за мещанские мысли? Кто бы не вернулся туда, где его так преданно ждут?

Иван не вернулся. И где остались лежать его косточки – этого Искре никто так и не сообщил. Да и какой в этом толк, если мир для нее сбежался до одной Могилицы, затерянной в горах. А было ли что еще за этими горами, она не ведала и думать не желала. Потому что рано или поздно Иван все равно должен был вернуться, ведь они с ним были едина плоть, а так не бывает, что половина человека продолжает жить, когда другой уже нет. Вот ведь она живет, значит, и Иван где-то есть. А с ним радость и бытие, напитанное солнечным светом. А здесь, в ее Могилице, есть только дожди и сырость, которую не может изгнать даже жарко натопленный очаг, потому что сырость гнездится не снаружи, а внутри, в самом ее средостении… И так еще некоторое время продолжалась эта пустая жизнь, заполненная какими-то будничными делами – ну, козу покормить, ну, хлеба напечь, соседке тужурку перелицевать, жили-то все вокруг небогато, что ни говори, а портниха никогда не сидит без дела. В побелевших волосах ее остались только редкие черные тропы на самых висках и затылке, глаза потускнели и ввалились, ходила она, приволакивая ноги в стоптанные тяжелых ботинках, вовсе не заботясь о том, как это выглядит со стороны… Незадолго до Второй мировой Искра умерла от грудной жабы, а дом по наследству перешел к племянникам.

И что же осталось от этой маленькой искорки жизни, которая так и не смогла разгореться? Осталось долгое ожидание, способное перерасти конкретного человека и по инерции продлиться в будущее еще на некоторое время. Шли годы. Менялись правительства и государственные границы, цены на недвижимость, мода, портновские лекала, прически, автомобили…  И только деревня Могилица стояла на месте, а в самом центре ее по-прежнему находился дом, некогда возведенный Иваном и впоследствии перестроенный племянниками Искры на новый манер. Теткина швейная машинка отправилась на чердак и там затерялась за ненадобностью и тугим ходом. Можно было ее, конечно, подремонтировать, детали маслом смазать, да кому охота возиться? Потом состарились и племянники, а следом – их дети. И вот решили наследники дом наконец продать, потому что Могилица – не лучшее место для жизни, одно название деревни страшно произнести, а почтовый адрес-то как звучит?.. Недвижимость в ту пору хорошо покупали, особенно хорошо – русские. В Москве за те же деньги разве что халупу на окраине можно приобрести. Да и чего хорошего в этой Москве? Дожди, слякоть, выхлопные газы, промышленная вонь, рэкет, а тут тишина, горный воздух, на море захотел – можно в Грецию съездить. Русским в Болгарии всегда рады, так что ушел дом по сходной цене ресторатору Манину. Тот решил наверху несколько жилых комнат оставить, а внизу небольшое кафе открыть с традиционной выпечкой.

Под конец лета приехал в Могилицу Иван Манин – посмотреть, что же он такое купил. Русые волосы до плеч, глаза глубокие, карие с золотинкой, манера у него еще такая была при разговоре задирать подбородок и смотреть на собеседника чуть свысока. Нанял рабочих. Приготовьте, говорит, мне комнату наверху. Хочу тут немного обжиться, свыкнуться с домом… И волосы со лба так небрежно откинул… Рабочие подумали было: «Во пижон!», но заплатил он им хорошо, причем авансом, так что они больше ничего такого не думали. Ну, мебель в доме оставалась от старых хозяев, водопровод тоже. Ничего особенно не трогали, так только слегка подчистили, подмазали то, что было, передвинули шкаф и говорят: «Жить можно».

Иван по сути был человек неприхотливый  и внутренне согласился с ними. Вечером вынес кресло на веранду, посмотрел на горы, цикад послушал, ненадолго предался воспоминаниям, приблудную собаку накормил чем мог – местное население эту живность не больно-то жаловало. А потом почему-то подумал Иван, что правильно он недвижимость купил, есть в этом месте какое-то неизмеримое спокойствие, вечное ожидание, а может, просто большое равнодушие природы. Потому что мир человеческий – только островок кой-какого относительного порядка посреди дикого сумеречного леса… Туман поднимался с земли, отдавая накопленные за день тепло и влагу. Дом оставался сырым и холодным, и все-таки уже не был не чужим, чувствовалось в нем что-то очень родное, будто душа близкого человека обитала в темных углах. С этим чувством Иван Манин отправился спать и, едва прилег, погрузился в темную тайну сна.

Сквозь сон вдруг отчетливо прорезался стрекочущий звук: тра-та-та-та-та, тра-та-та-та…  Иван некоторое время лежал, уставившись в потолок, прислушиваясь к себе и странному звуку, который рождался где-то совсем неподалеку, в доме. Может быть, так поют ночные цикады? Нет, звук явно что-то напоминал, он был механическим, с некоторыми перерывами, паузами – как будто бы для того, чтобы взять дыхание и зарядить с новой силой:  тра-та-та-та-та, тра-та-та-та…  И тут Иван ясно вспомнил, что с таким же точно прерывистым звуком строчила бабушкина ручная машинка с золочеными буквами на черным облупленном корпусе, и в то же мгновение панический ужас охватил его, так что волосы буквально зашевелились… Он подумал было выскочить вон за дверь, но ведь именно оттуда, из плотного сумрака доносилось это размеренное «тра-та-та-та», и чья-то невидимая рука то и дело останавливала вращающееся колесо, чтобы обрезать нить или повернуть ткань под прижимной лапкой. Вжавшись в матрас всем телом, Иван только истово твердил: «Господи, Господи, Господи…»

Машинка стучала до самого рассвета, но вот что странно: едва за окошком продернулся первый бледно-желтый луч, как страх улетучился, Иван даже немного над собой посмеялся. Какая там швейная машинка! Мало ли что может ночью стучать – ночная птица долбила клювом по крыше, а может, шел дождь и капли барабанили по жестяному желобу… В конце концов всякому мистическому явлению, вернее таковому, какое только кажется запредельным, всегда находится рациональное, весьма простое объяснение. И ему сделалось в душе даже немного стыдно за свой ночной страх.

* * *

Искре почудилось, что она очень долго спала и вот только сейчас очнулась, когда кто-то неподалеку воскликнул: «Иван!» Иван наконец вернулся, а разве могло быть иначе? Выглядел он не так уж плохо, почти не изменился, только волосы отросли, но это понятно: он слишком долго добирался домой, целых сто лет. Конечно, Иван с дороги устал. Да, именно так и сказал, что устал с дороги, и попросил приготовить ему комнату наверху, а сам устроился на веранде.  Искра огляделась: в доме не прибрано. Вернее, прибрано кое-как, грязь сметена в углы, дрова отсырели возле очага. Плохая же она хозяйка, да. Но еще хуже то, что на ней ситцевое вылинявшее платье, латаное на локтях, и дырявые чулки. И руки ее загрубели и обветрились…  Что подумает Иван, когда увидит ее? Значит, теперь придется спешить. Там, на самом дне старого сундука лежит отрез фиолетового муслина, дымчатого, как сама мгла. Этот отрез подарили ей на свадьбу, и она так и не решилась притронуться к нему, загадав себе платье на лучший день. Ну вот он и наступил. Иван наконец вернулся. И теперь ей нужно срочно сшить себе фиолетовое платье, чтобы завтра она смогла показаться мужу.

Искра отыскала на чердаке свою швейную машинку, смахнула пыль и  крутанула ручной привод. Колеса пошло туго, с резким скрежетом, сопротивляясь её упрямым рукам. Но вскоре машинка признала свою хозяйку, и через несколько минут уже радостно застучала: тра-та-та-та-та, тра-та-та-та-та…

 

Июль 2014