Общество скучающих джентельменов

«Представьте себе двадцатипятилетнего повесу, привыкшего к общению в столичном свете, блеску балов, походам в лучшие рестораны <...> и наличию под рукой баснословного богатства…» В новом выпуске литературного проекта «Абзац» история из жизни Лондона Викторианской эпохи от писателя из Петрозаводска Григория Прядко.

Викторианский дом

Фото: pixabay.com

I глава повести
«Общество скучающих джентльменов,
или основанная на подлинных событиях и архивных документах история из жизни Лондона Викторианской эпохи»

 

Небольшое, но совершенно необходимое вступление.

Представляя вниманию читателей нижеприведенную повесть, оговорюсь сразу: я лишь редактор ее и притом невольный. Поступила она в большом, запечатанном конверте, вместе с массой утренней корреспонденции, принесенной по обыкновению в мой кабинет экономкой, мисс Партридж. К тексту прилагалась краткая пояснительная записка, которую я по рассеянности своей утерял, причем почти сразу, а потому передать могу лишь общий смысл сего документа, но никак не дословное содержание.

Автор послания, не поясняя причин выбора меня в качестве адресата, но явно знакомый с моей профессиональной деятельностью, объявлял, что целиком полагается на мое мнение в вопросе издания его скромной новеллы. Он особенно отмечал ее абсолютную достоверность и правдивость, ручался за  описанные им события и просил извинить, если слог произведения окажется вдруг слишком старомоден и кое-где нескладен.

Слог, надо отметить, все же показался мне весьма неплохим и я почти не внес в него никаких правок, разве только проделал легкую корректуру. Единственная вольность, какую я себе позволил, заключалась в сделанной мною исключительно ради удобства читателей смысловой разбивке текста на главы, в оригинале совершенно упущенной.

Поскольку ни конверт не содержал указания на обратный адрес и нигде в тексте повести или записки не имелось сведений о личности писавшего, то он остался для меня инкогнито. Можно ли соотнести его с главным действующим лицом произведения, сказать затрудняюсь, но лично я, при всей соблазнительности и кажущейся закономерности такого подхода, все же поостерегся бы делать поспешные выводы. Разбросанные по ходу развития сюжета указания на конкретных, несомненно существовавших людей и их поступки, я на себя смелость проверять не взял. Полагаю, всякий, кому будет интересно, сможет сделать это сам. Отмечу лишь, что автор затрагивает весьма щекотливые темы и не уверен в необходимости, как говорится, «ворошить старое белье».

За сим, роль свою в том, чтобы это повествование увидело свет, полагаю законченной и оставляю Читателя с ним наедине. Сколь правдиво оно и заслуживает ли внимания, решать предстоит уже не мне.

С уважением,

Джон. Т. Ховард, редактор еженедельника «Литерари Ревью».

Май месяц, 11-е, год 1939

 

Глава 1.

Вечерний разговор. — Завтрак. — Дорога в театр. — Бегство. — Размолвка. — Проныра Буллен.

 

***

«Череп и кости. Вступивши, не выйти. Что все задумали, то и исполнят. Отказаться нельзя. Клятва на крови. О. С. Д.».

Дорогая бумага производства «Пири и сыновья», почерк сильного, уверенного в себе человека, без сомнения, мужчины. И содержание, скорее подходящее юношеской забаве или низкопробной шутке в стиле любимого лондонской чернью Панча.

Эти несколько строк, при всей своей нелепости, кажущейся наивности и одновременно категоричности, послужили одной из причин настоящей лавины странных, ужасных, взбудораживших Лондон событий, о которых мне предстоит поведать.

Впрочем, наверное, я сильно забегаю вперед, время вышеозначенной  бумаги еще настанет. Прологом же к моей истории можно считать поздний, плавно переходящий в ночь, вечер пятого июля года тысяча восемьсот восемьдесят четвертого. Именно тогда Уильям Гардинер-младший и произнес фразу, немногим позднее окольными путями приведшую нас к затяжной и в итоге печально завершившейся ссоре.

— Тебе очень повезло, Том Буллен, — так сказал он. – Твой отец мертв, а мой, увы, по сию пору жив.

Уильям-младший чуть не по пояс высунулся из открытого настежь окна, за которым тонула в белесом тумане удивительно душная лондонская ночь. Это ему совершенно не помогло, поскольку воздух там, снаружи, был едва ли не жарче, чем внутри, а кроме того отличался такой влажностью, что дышать им получалось лишь с огромным трудом.

— Решительно нечем заняться, — добавил мой друг, спрыгнул с подоконника и выпил вина из хрустального бокала с тончайшей, словно нить ножкой.

Да, Уильяму Гардинеру-младшему решительно нечем было заняться. Мы с ним находились вдвоем в его кабинете, на втором этаже огромного семейного особняка, окнами выходящего ни много ни мало на Холланд-парк и мелкими глотками вкушали (а именно и только так сей процесс называл дворецкий Гардинеров, старик Хэквуд) ледяную виноградную влагу, невесть сколько лет тому назад доставленную сюда с самого юга Франции.

Уильям Гардинер скучал. Представьте себе двадцатипятилетнего повесу, привыкшего к общению в столичном свете, блеску балов, походам в  лучшие рестораны, дерзким вылазкам во всевозможные злачные заведения Ист-Энда и наличию под рукой баснословного богатства, накопленного стараниями поколений его весьма знатного и более чем древнего семейства. Разумеется, ему, наследнику знаменитого рода, сама судьба предназначила стать жертвой страшнейшего душевного недуга, а именно скуки.

Кто-то может сказать, читая эти строки, что уважаемый Уильям Гардинер-младший, как говорится, с жиру бесился, и будет абсолютно прав. Мне, ничем не выдающемуся представителю джентри, приятелю молодого Гардинера лишь волей случая, определившего нас соседями по комнате во время учебы в Итоне, это было известно, как никому иному. Но, мой юный друг — ярчайший представитель богемы, один из людей, каким с момента рождения все дороги открыты уже в силу одного только факта появления на свет, — мог позволить себе причуду выглядеть несчастным, купаясь в роскоши, казаться обделенным судьбой, имея в избытке то, о чем остается лишь мечтать любому иному человеку, жаловаться на скуку, испытав все возможные развлечения, доступные высочайшему кругу светского общества. Вот эта, с позволения сказать, способность, — весьма несчастливая и даже фатальная способность  скучать — и послужила тем фитилем, тем запалом, что буквально взорвал некоторое время спустя судьбу Уильяма Гардинера, как впрочем и мою собственную.

Но я вновь вернусь к нашему разговору душной летней лондонской ночью. Пожаловавшись на томление, Уильям посмотрел на меня с такой завистью, что я поневоле подумал, не вызвала ли ее новенькая золотая булавка, которой был подколот мой виндзор. И однако же я себе польстил; несмотря на то, что за булавку я со слезами на глазах выложил пять фунтов, младший Гардинер переживал совсем не о ней.

— Ты весьма рано стал сиротой, друг мой Буллен, и потому оказался предоставлен самому себе. Я же, несмотря на официальное совершеннолетие, стянут по рукам и ногам путами родительского деспотизма. Отец не дает мне свободно дышать, его кандалы – деньги, его приговор – ежемесячная подачка, способная удовлетворить какое-то ничтожество, но только не меня.

Успей я взять бокал с вином, непременно уронил бы драгоценное стекло на пол, но, к счастью, моя рука только тянулась к нему и я замер, не понимая, как реагировать на произнесенные слова. И опять-таки, к счастью, младший Гардинер вовсе не ждал от меня ответа. Будучи погружен в созерцание ленивого движения листьев старого дуба, росшего в саду, после мимолетной паузы он продолжил:

— Papa’ тиран, увы. Его место не в Палате Лордов, а при дворе персидского шаха. Он считает, что лучше меня знает меня самого и мои интересы в жизни. Мои провинности, невинные, заметь, приравнены им к настоящим преступлениям.

Намеренно ли, а может, под влиянием нахлынувших чувств и определенной торжественности момента, вызванной опьянением, поздним временем суток и роскошной обстановкой кабинета, но Уильям Гардинер заговорил столь литературным слогом, что ему позавидовал бы и сам Уайльд. И, однако же, он был абсолютно прав, во всяком случае в том, что касалось характера его отца, сэр Уильяма Гардинера-старшего.

Скажу прямо, неважно, как именно я тогда ответил моему другу. А вот то, что я, ввиду позднего времени, остался ночевать в одной из гостевых комнат старинного дома, последние полтора века принадлежавшего его семейству и утром, покуда молодой Гардинер еще спал, оказался в обществе помянутого тирана, действительно имеет значение. И об этой встрече я расскажу несколько подробнее.

***

Мягко шипит газовая лампа на стене. В столовой еще темно, ведь утро совсем раннее и солнца, едва успевшего бросить свой первый бледно-розовый луч на восточную сторону неба, пока не видно. На круглом столе всем заправляет огромный кофейник, он здесь главный, его власть распространяется на добрых три фута в диаметре, до самых краев накрахмаленной, белоснежной скатерти. По одну сторону от него замерла стайка вареных всмятку яиц, установленных в похожие на стопки серебряные гнезда, по другую высятся сильно прожаренные гренки, числом шесть штук, на вертикальных серебряных же стойках. Остальное пространство занимают блюдца с маслом и джемом, а по краю стола претендует на независимость ведерко с грудой льда, прячущее бутылку «Шато Марго» двадцатилетней выдержки. Впрочем, подобная заявка на свободу не убедительна — сейчас время не обеда, но завтрака и следовательно, именно кофейник повелевает трапезой и ничто не в силах поколебать его абсолютное верховенство.

Сэр Уильям Гардинер-старший только подтверждает это, делая глоток горячего, густого и черного, как смоль, кофе. Потом еще один и, после паузы, длящейся ровно половину минуты, третий. Настает очередь гренка, смазанного джемом и двух яиц всмятку. Данный ритуал неизменен, я пару раз принимал участие в подобных театральных представлениях, зовущихся у Гардинеров трапезами и знаю его наизусть, ибо годы оказались не властны над ним.

— Он шалопай и неуч, так уж сложилось. И тем обиднее, что не будучи дураком, легко подпадает под чужое обаяние, как всякая увлекающаяся личность, а это кстати, хуже всего.

Сэр Уильям Гардинер действительно тиран. Его слово имеет если не силу закона, то, во всяком случае судебного прецедента точно. Он говорит рублеными, емкими фразами, будто высекая их из камня и сам похож на каменную статую. Холодный мрамор, обработанный резцом Донателло, с проникшей внутрь его по велению свыше не душой, нет, а просто жизнью, отгородившейся от окружающего мира завесой абсолютной невозмутимости, вот кто он такой.

— Буду откровенен, это я настоял, чтобы ты остался, ведь нет времени лучшего для разговора по душам, чем раннее утро. Ты встаешь ни свет ни заря, как и я, а мой сын наоборот, спит допоздна. Он сова и ему нас, жаворонков, не понять.

Я согласно кивнул и откусил кусок гренка. В разговоре с Гардинером-старшим вовсе необязательно отвечать. Ему вполне достаточно собственного монолога, он довольствуется жестами согласия, а дозволение что-то сказать является знаком его высшего расположения к собеседнику. И сэр Уильям проявил его ко мне тогда.

— Он ведь шалопай, верно? Скажи мне прямо, мальчик, ты знаешь моего сына много лет.

— Шалопай, сэр, – сорвалось с моих губ.

Я заел смущение мякотью яичного желтка, а на лице сэра Уильяма тем временем появилось подобие улыбки.

— Чем ты занимаешься, мальчик? – Вновь снизошел он до меня.

— Прохожу собеседование на чин секретаря в Расчетную контору Адмиралтейства, сэр.

Я не был уверен, что стоило вдаваться в подробности, вряд ли они интересовали Гардинера-старшего.

Сэр Уильям понимающе покачал головой.

— Граф Нортбрук, мой давний приятель. Я напишу тебе отличную рекомендацию, мальчик. Ты крайне честолюбив, хотя и скрываешь нрав за видимой покорностью. Но, оно и к лучшему. Честолюбие сделало нас, англосаксов, владыками мира.

Гардинер-старший чопорно доел гренок и принялся за яйцо.

— Спасибо, сэр.

Я вновь подавил смущение, на сей раз глотком кофе. Интересно, чем вызвана неожиданная доброта сэра Уильяма, если он готов замолвить за меня словечко перед Первым лордом Адмиралтейства?

— Мой сын слишком увлекся светской жизнью, с головой окунулся в балы, приемы и вечеринки. Уилл бегает за девицами из варьете, пристрастился к спиртному, я даже полагал некоторое время, что он посещает один из тех мерзких притонов для курильщиков китайской смолы, коими полон Ист-Энд. Больше того, он залез в долги, просиживая ночи напролет за карточным столом. Тысячу фунтов, тысячу!

И сэр Уильям величественным движением поднял вверх столовый нож.

— Я хотел бы, чтобы ты проводил с ним как можно больше времени, мальчик, — продолжил он. – Недолго, может месяц или около того, после чего мы уедем на Континент, а дальше в кругосветное путешествие. Оно выбьет дурь из его головы, а я тем временем поправлю здоровье. Но, пока мы здесь, присматривай за моим шалопаем, ладно? Даже таким как он, порой не лишне поучиться жизни у честолюбцев низкого происхождения.

Пока я размышлял над тем, считать эти слова похвалой или унижением, сэр Уильям нагнулся вперед, едва не задевая чашку повязанной на груди салфеткой и доверительно произнес:

— Он знаешь ли, связался с нехорошей компанией.

Вернувшись в свое неизменное, раз и навсегда установленное положение с идеально распрямленной спиной, Гардинер-старший вынул из манжеты листок бумаги и бросил его на маленький поднос, заботливо подставленный безликим лакеем.

Когда лист оказался в моих руках, я раскрыл его и прочел содержимое. Вы с ним уже знакомы. Это были правила таинственного «О. С. Д.».

***

Безусловно, сэр Уильям не нуждался в утвердительном ответе, просто потому, что был уверен в нем. И конечно, он не ошибся. Я, правда и не предполагал, что помимо всего прочего, мне придется переселиться в дом Гардинеров, но не особенно переживал по этому поводу, поскольку гостевая комната была на порядок лучше  невзрачной антресоли, снимаемой мною тогда на скромные сбережения, оставленные отцом.

Уильям-младший такой поворот событий воспринял поначалу довольно спокойно. Разумеется, он был рад компании старого школьного приятеля, хотя и понимал, что отцовская затея преследует целью настоящий надзор за ним. Согласно замыслу сэра Гардинера, моей задачей было вразумлять его сына собственным примером «настоящего, подающего надежды молодого джентльмена, готового все свои силы отдать служению стране». Но юный друг мой упорно не желал вразумляться. Пользуясь полной свободой нахождения в особняке, он просыпался ближе к полудню и весь день с меланхолично-мечтательным видом просиживал в библиотеке или личном кабинете, читая книги и прессу и лишь изредка выходя на прогулку в сад.

Нет никакого смысла описывать повторяющееся однообразие жизни в восхитительном, но совершенно скучном доме Гардинеров. В самом деле, особняк этого семейства, находясь едва ли не в центре Лондона, казался если не удаленным от остального мира поместьем, то уж во всяком случае неким подобием давно ставшей притчей во языцех золотой клетки. Лично я утешал себя  тем, что подобное добровольное (только не по мнению Уильяма-младшего) заточение, скоро прекратится и к моменту отправления Гардинеров в  путешествие, я смогу войти в здание Расчетной конторы Адмиралтейства полноправным его служащим.

А потом настал день, когда в Ковент-Гардене ставили «Вилли» Пуччини. На фоне «Манон Леско» и разумеется «Тоски», это первое произведение великого итальянца впоследствии оказалось основательно подзабыто, но в те времена, о каких идет речь, оно было сравнительно свежим, — подумаешь, всего-то пять или шесть лет на континентальной сцене! – и пользовалось ошеломляющим успехом. Разумеется, такой изысканный молодой человек, как Гардинер-младший, не мог не воспользоваться случаем попасть на лондонскую премьеру.

Он упросил отца. Ему решительно требовалось спустить пар и выбраться в город. Наверное, коснись речь чего иного, и сэр Уильям дал бы сыночку от ворот поворот, но вопрос стоял об опере, а тут даже несгибаемый тиран не смог устоять.

В общем, с наступлением вечера мы с молодым Уильямом отправились в сторону знаменитого на весь мир Королевского театра. Он определенно был неотразим, я говорю о моем спутнике, разумеется: стройный, опрятный, ладный, в изумительно скроенном фраке, безупречные, холеные руки вертят трость, черные, выпуклые глаза покрыты паволокой. Ему, черт возьми, даже неестественная бледность кожи была к лицу! Ну, а я, во взятом напрокат костюме, будучи на голову выше приятеля, казался себе неким увальнем из какой-то шотландской глубинки, в кои веки спустившимся с гор в цивилизованный край.

Гардинер-младший молчал почти всю дорогу, чему-то улыбаясь с полуприкрытыми веками и я не решался с ним заговорить, поскольку чувствовал себя не в своей тарелке и понимал, спутник мой испытывает те же ощущения.

Он впрочем не сдержался и высказал таки свое «фи». Случилось это, когда наш кларенс отчаянно и безуспешно маневрировал на забитых людьми и экипажами подступах к Боу-стрит.

Поглядывая через приоткрытую оконную шторку на залитый светом газовых рожков город, Гардинер задумчиво и как бы невзначай произнес:

— Как тебе твоя новая роль, Том? Нравится?

Он повернулся ко мне белым, надменным лицом и усмехнулся так же, как периодически еле заметно делал это несколько раз до того.

— Что папа обещал тебе? Неужто вожделенное место в Адмиралтействе?

Я пожал плечами.

— Будь у меня такой же отец, как у тебя Уилл, я бы не мучился за хлеб насущный. Поверь, повезло тебе, а не мне.

Приятель откинулся на спинку сиденья и, поставив ногу на ногу, выставил вперед себя трость, словно обозначая ею некий барьер между нами.

— Сэр Гардинер-старший полагает, что может все исправить, погрузив единственное дитя в праздное безделье. Страх за репутацию и честь семьи для него важнее, чем я сам.

Мне захотелось дать ему щелчка по лбу, как не раз мы проделывали в Итоне много лет назад. Но я справился с искушением, сунул руку в карман и вынул оттуда записку уже известного содержания.

Уильям Гардинер резко преобразился: встрепенулся, дернулся вперед, сорвав руки с трости, но тут же остановился и принялся лихорадочно хлопать себя по одежде. Безусловно, он узнал показанную мной бумагу по одному только ее внешнему виду.

— Как… как она оказалась у тебя, Буллен? – В замешательстве произнес он. – Впрочем, ясно. Папаша ни перед чем не останавливается, проверяет даже вещи…

— Тебе следует быть внимательнее, — сказал я, поднимая с пола экипажа пенсне, утраченное Уиллом, покуда он прощупывал фрак. – Ты видишь заговоры, где их нет, а между тем бумаги, и не только они, сыплются из твоих нарядов почем зря. Что за ерунда там написана, о каком О.С.Д. идет речь?

— Там? В записке? И впрямь ерунда, так, сочинил на досуге, — пробормотал Том, вытянул бумагу у меня из пальцев и спешно убрал в карман.

— Почерк не твой, дружище, — сказал я. – Ты пишешь легко, воздушно, здесь же некто будто пытался сломать перо, до того силен нажим на бумагу.

Юный Гардинер покраснел, окончательно смутившись. Он явно не знал, как ответить и спасло его только то, что кларенс остановился и кучер дернул колокольчик, предлагая нам выйти.

— Что же с того, что не мой, — бросил Уильям, покидая экипаж, — неужели не мог с моих слов эту безделицу написать кто иной?

Я тогда не придал значения этой таинственной фразе его, хотя стоило бы. Но, все мы умны не до, не вовремя, а после, исключительно после. Такова природа человеческая и изменить ее нам не под силу.

***

Пуччини прекрасен. Совершенство его музыки вне всякого сравнения и бесполезно уверять меня, дескать Моцарт боговдохновен и потому несравненно выше, Бетховен глубже и заставляет трепетать всей душою, а Верди гораздо эмоциональней и живее. Может и так, но лично в моем понимании Пуччини – вершина музыкального Олимпа на все времена.

Тем вечером в Ковент-Гардене, я полностью растворился в волнах музыки и когда блаженство, доставившее столь много радости моему слуху закончилось, пришел в себя не сразу. Из замешательства, вызванного душевным подъемом, вывел меня Гардинер.

— Ты слишком увлекаешься, Том, — сказал он, касаясь моей руки. – Особенно для будущего чиновника морского министерства.

Как это было похоже на него: легко, походя кольнуть незначительным намеком, с сонно-равнодушным выражением лица! Приторно зевнув, Гардинер направился прочь из ложи, где мы сидели, чтобы скрыться в сверкающей драгоценными каменьями, источающей нестерпимое благоухание, великолепно облаченной людской массе, устремившейся из зала. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы догнать его и я едва не потерялся в толпе, сплошь состоящей из представителей высших слоев общества. Больше того, ища молодого Уильяма, я совершенно неожиданно задел ни кого иного, как самого графа Нортбрука, моего возможного работодателя. Разумеется, мы не были знакомы лично, поэтому когда я случайно наступил на идеально вычищенный оксфорд сухопарого, похожего на черного ворона, господина и, поняв, с кем имею дело, смущенно принялся извиняться, он лишь высокомерно сморщил кустистые брови и продолжил свой путь. Естественным было в такой ситуации потерять из виду спутника. Впрочем, едва зрители роскошной, блистающей волной выплеснулись из парадной театра прямо в наполненную жаром и белесым смогом лондонскую ночь, я сразу же испытал облегчение. Мой друг, Уильям-младший, стоял на правом углу здания и  расплачивался с уличным продавцом сандвичей, скромно затесавшимся между огромных театральных колонн.

— Вот и ты, Томас! – Как ни в чем не бывало, воскликнул юный Гардинер, протягивая мне один из купленных бутербродов. – Возьми, уличная еда порой лучше изысков «Критериона». Будь любезен, поищи наш экипаж.

Причину утраты в дальнейшем обычно столь свойственной мне ответственной бдительности я отношу исключительно на предмет двух обстоятельств: потрясения от филигранного исполнения «Вилли» маэстро Пуччини и столкновения не с кем-то там, а самим с Первым Лордом Адмиралтейства. Как бы то ни было, с сандвичем в руках я направился за здание оперы, где кареты обычно останавливались в ожидании хозяев и где несомненно должен был находиться кларенс Гардинеров. Однако, бесцельно прослонявшись между дожидавшимися своей очереди к выезду до парадной экипажами, я, нужный мне, найти так и не смог. Посему я поспешил обратно, туда, где оставил Уильяма-младшего, полагая, что страшно разочарую и обижу его необходимостью добираться домой в наемном кэбе. Но, едва я достиг колонны, у которой мы общались всего пару минут назад, как понял, моего приятеля нигде нет.

Вокруг шумел вечерний Лондон, гудели сияющие тусклым белесым светом фонари, сотни копыт выбивали дробь по камням мостовых и гремели колеса бесчисленных повозок. Я оглянулся по сторонам, скользнул взглядом над морем черных мужских цилиндров и женских шляпок, растекшимся по лестнице Ковент-Гардена и понял — искать Уильяма совершенно бесполезно. Оставалось только одно: идти с повинной к тирану-отцу и каяться в том, что не смог уследить за его дражайшим сыночком.

Разумеется, в Гардинер Хаусе меня ждала порядочная выволочка от главы семейства. Сэр Уильям-старший обладал редчайшим талантом не только вести разговор почти с любым собеседником, не выслушивая ни единого слова в ответ, но и буквально по земле размазывать объект недовольства одним лишь видом своим, полным страшного презрения и надменного высокомерия.

Поняв, что отныне лишен столь необходимого покровительства, я удалился в библиотеку, всерьез полагая утром собрать вещи и уехать прочь.

Полон грустных мыслей бродил я некоторое время между рядами книжных полок, думая, чем бы отвлечься, пока наконец, отыскав томик комедий Шекспира, не присел за один из столиков, как раз тот, что облюбовал для себя Уильям-младший. Именно тогда, посчитав пьесы великого классика слишком неподъемным для себя чтением, я и обратил внимание на изрядную стопку газет, оставленных моим неверным другом. Принявшись перебирать их одну за другой и, ради того только, чтобы чем-то занять голову, бегло просматривая различные заметки, я наткнулся на разворот «Дейли телеграф», датированный сегодняшним утром. Газета была открыта на том разделе, где печатаются обычно различные объявления, как то: о свадьбах, похоронах и иных значимых событиях, потерях и находках всевозможных вещей, а также о встречах, вакансиях на работу и прочая и прочая. Так вот, на развороте, привлекшем внимание моего друга, имелось одно объявление, отмеченное, не карандашом или чернилами, совсем нет, но подчеркнутое ногтем — холеным, полукруглым ногтем Уильяма Гардинера-младшего. Оно гласило: «О. С. Д. имеет честь повторно уведомить участников об очередном собрании, в месте, им хорошо известном. Собрание состоится сегодня в одиннадцать пополудни». Между тем, шел первый час ночи.

Вот как, подумал я. Мой товарищ заранее полагал, что сбежит после того, как Пуччини блеснет на театральной сцене. Меня охватило чувство злости, ведь подумать только, человек, с которым я столько лет прожил в одной комнате во время  учебы и которого, несмотря на все его странности и причуды вполне искренне считал другом, оказался способен на такой, прямо скажем, недостойный любого уважающего себя джентльмена поступок!

Вскочив на ноги, я отбросил газету и взволнованно заходил по библиотеке, сжимая и разжимая кулаки от недовольства. Именно за этим занятием и застал меня появившийся, словно рояль в кустах, Уильям Гардинер-младший.

Он буквально ввалился в библиотеку, лохматый и растрёпанный, со свернутой набок бабочкой, при расстегнутой сорочке с парой оторванных пуговиц, в безбожно грязных брюках и фраке, небрежно закинутом на плечо. Уильям был полон хмеля, утомлен и вальяжен. Смерив меня сонным взглядом, он бессильно упал на расположенную подле входа кушетку и на мое возмущенное «Где, черт возьми, тебя носило?!», рассеянно махнул рукой, после чего извлек из кармана женскую подвязку и прокрутил ее на указательном пальце правой руки.

— Ничегошеньки ты не понимаешь, Том. У меня была причина отсутствовать. И эту причину зовут Мари. – Произнес Гардинер пьяным, томным голосом. – Мари Жанет…

Не будь я гостем, клянусь Богом, ударил бы наглеца со всей силы. Его развлечения стоили мне вожделенной карьеры.

***

Старший Гардинер учинил младшему форменный разгром. Начало ему было положено в ходе завтрака, на котором, в отличие от освященной поколениями традиции, верховенство огромного кофейника оказалось нарушено.  Бутылка «Шато Марго», до поры скромно ютившаяся на углу стола в ведерке со льдом, на сей раз пришлась весьма кстати. Юный Уильям демонстративно выпил ее почти полностью, не обращая ни малейшего внимания на любезного papa’, буквально сверлившего его уничтожающим взглядом оловянных, на выкате, глаз.

Я стал невольным очевидцем этой прелюдии скандала, пренеприятного настолько, насколько вообще может быть тяжела для стороннего наблюдателя семейная ссора. К продолжению допущен я уже не был, но знаю — оно имело место быть и случилось в личном кабинете сэра Гардинера. Единственное, что могу засвидетельствовать, так это удивительно громкий и сильный хлопок  огромной, резной, мореного дуба дверью, преграждавшей любому постороннему вход в святая святых Уильяма-старшего. Хлопнул же ею никто иной, как Уильям-младший, выказав тем  протест отцовскому деспотизму.

Тем же днем и там же состоялась и моя очередная встреча с сэром Гардинером. Он принял меня, сидя за огромным столом, увенчанным монументальным письменным прибором из бронзы, в виде корабля, плывущего по неспокойным волнам навстречу высящемуся на одинокой скале маяку.

— Я недоволен вами, мистер Буллен, — сказал Уильям-старший   ледяным голосом.

Встав из-за стола, он подошел к высокому, в человеческий рост, окну, за которым пестрел всеми цветами радуги роскошный сад и продолжил уничтожающую речь:

— Признаюсь вам честно, молодой человек, сын не оправдал возложенных на него ожиданий. Виной ли тому преждевременная смерть матери либо же мои собственные просчеты, сейчас не столь важно. Он слаб характером, он беспечный мот, он совершенно не приспособленный к жизни мальчишка, подверженный резким переменам настроения. А ведь он, последний из Гардинеров. Умри сейчас я, — поверьте, далеко не самый здоровый человек на свете, — и сын в миг промотает все, накопленное поколениями нашего рода. Не уверен даже, способно ли путешествие, задуманное мною, исправить что-либо. Но…, — тут сэр Гардинер резко отвернулся от окна. – Вы, Вы Буллен совершенно меня разочаровали, чего я никак не ожидал!

Жалкий лепет, каковым я попытался оправдаться, он даже не стал выслушивать, а просто указал мне на выход негодующим перстом. Вечером я покинул Гардинер Хаус, будучи совершенно разочарован в собственном будущем и пребывая в полной уверенности того, что не видать мне места в Расчетной конторе вожделенного Адмиралтейства, как своих ушей.

Уильям Гардинер-младший даже не удостоил меня прощальным словом. Я не пытался найти его, понимая, насколько бесполезное это занятие в таком огромном доме, но легкостью, с какой он позабыл о нашей дружбе, оказался поражен до глубины души. Все годы нашего знакомства он, как говорится, играючи спустил с лестницы ради минутной прихоти и более того, не попытался хотя бы извиниться!

Выходя из особняка, я заметил его в окне библиотеки, стоящим за занавесью и курящим сигару. Ему было решительно все равно, этому господину, дружба для него оказалась табачным пеплом: стряхнул на пол и забыл.

***

Гардинеры действительно отправились в кругосветное путешествие, о чем я узнал месяц спустя из газет. К тому времени, подавленный и потерявший всякую надежду составить себе карьеру, я вновь съехал в старую антресоль на окраине Коммершиал-роуд, благо хозяйка, вдова отставного капитана в весьма почтенном возрасте, еще не успела сдать ее никому иному.

Мне пришлось серьезно озаботиться будущим заработком, поскольку процентов со сбережений, доставшихся по наследству от покойного отца, едва хватало сводить концы с концами, а о покровительстве Гардинеров и теплом местечке в Адмиралтействе разумеется, пришлось забыть. Несколько недель я занимался безуспешной беготней от одной конторы к другой, в попытках выискать себе работу.

Может показаться удивительным, почему такой молодой человек, как я, вдруг оказался в подобной ситуации, ведь быть воспитанником Итона весьма недешево, более чем престижно и не всякий желающий может туда попасть. Но дело в том, что заслуг моего батюшки, отставного военного, хватило именно и как раз на Итон (благо при жизни он неплохо знал ректора заведения, мистера Гудфорда); револьверную пару армейских «Энфилдов», один из которых я в приливе нежных чувств однажды тайком подарил Уильяму-младшему; да на банковский счет более чем скромных размеров. Дальше по жизни мне пришлось идти самостоятельно.

Надо отметить, еще со времен школярства я проявил себя весьма способным писакой и мой живой ум и умение быстро, буквально на ходу формулировать мысли и переносить их на бумагу, вкупе с честолюбием, о каковом помянул сэр Уильям, определили последующий ход предпринятых мною поисков.

Отчаявшись получить место в каком-либо приличном учреждении, я смог устроиться в популярный тогда бульварный журнал под названием «Лондон Газетт», вначале помощником наборщика, а затем младшим корреспондентом, в раздел, где собирались всевозможные городские сплетни и слухи. Сутки напролет я исписывал мелким убористым почерком лист за листом, порождая дешевые сенсации, выбрасывавшиеся на передовицы и глотаемые жадной до новостей чернью. Буду откровенен, ни на минуту меня не покидало чувство унижения, ведь я готовился к совершенно иной жизни, а мне, против воли пришлось отдаться занятию, презираемому всеми нормальными, уважающими себя людьми.

Так продолжалось ровно два года. Ну, а потом случилось дело Мильтона.

Вряд ли кто сейчас о нем помнит, но некогда оно наделало немало шума. Дело в том, что этот Мильтон, мелкий чин Адмиралтейства, работа в котором так и осталась для меня недостижимой мечтой, продал одной европейской державе чертежи новейшего броненосца и намеревался с выгодой для себя сбыть еще пару секретных документов, но попался на чистой случайности, напившись в одном из пабов и разболтав свои грандиозные планы местной проститутке. Та оказалась агентом детектива полиции Лондонского Сити по имени Генри Смит и Мильтона взяли с поличным.  Я тоже знался с этой бабенкой и через нее вышел на детектива Смита, по итогу сведя с ним весьма тесное знакомство, переросшее со временем в крепкую дружбу. Получив эксклюзив на освещение всей той истории, что называется, из первых рук, я сделал карьеру, упроченную вскоре вторым событием.

В восемьдесят шестом году столичную полицию возглавил печально известный генерал Чарльз Уоррен. Сей деятель проявил себя в равной степени талантливым археологом и бездарным администратором, ненавидимым как населением, так и собственными подчиненными. Когда тринадцатого ноября восемьдесят седьмого на Трафальгарской площади начался митинг безработных, генерал, привыкший расправляться с африканскими туземцами весьма  радикальным  образом, решил применить наработанные навыки и в Лондоне. Он выслал против «мерзкого отребья» несколько десятков ребят в синей форме с дубинками и те устроили собравшимся такую кровавую баню, что узнав о ней даже Ее Величество, говорят, соизволила упасть в обморок. Разумеется, среди массы писак, накинувшихся на недотепу Уоррена, был и я. Благодаря тиражам «Лондон Газетт» мои статьи с интервью пострадавших пользовались повышенным вниманием и послужили одним из поводов к парламентским слушаниям по поводу состоявшихся волнений. Любви генерала я, разумеется, не сыскал, попав, как утверждали некоторые, в таинственный черный список личных недругов сэра Уоррена, но на отношения с его подчиненными это почти никак не повлияло, поскольку своих он мордовал еще страшнее, чем посторонних. Зато на меня обратил внимание не кто-нибудь, а сам мистер Роджер Мур, редактор знаменитого таблоида «Фэмоуз Краймс». Он пообещал неплохой гонорар, полную свободу творчества и отдельный кабинет в офисе газеты на Флит-стрит. Это являлось почти пределом мечтаний для любого амбициозного репортера и я с радостью к нему переметнулся.

Я был еще молод, жаден до денег и, говоря откровенно, успел отбросить прежнюю скромность, что немудрено для всякого или почти всякого, на чью голову сваливается нежданный успех. В отличие от большинства коллег, предпочитавших писать статьи под вымышленными именами или же вовсе инкогнито, я не делал тайны из собственной личности. Конечно, это добавило некоторых проблем, в частности, зависти собратьев по цеху и полного исчезновения необходимой порой анонимности, зато создало вокруг меня некий ореол безрассудного и принципиального борца за истину. Могу припомнить хотя бы знаменитый процесс над так называемой Бледной Вдовой – Мартой Тиммонс, обвиненной в убийстве мужа, но оправданной после того, как я в серии статей привел показания свидетелей, на которых ни коронер ни присяжные поначалу не обратили ни малейшего внимания. Тогда кстати, я крепко поссорился со знаменитым инспектором Скотланд-Ярда Фредом Эбберлайном, отчаянно пытавшимся отправить бедную Тиммонс на виселицу. Указанное обстоятельство в будущем возымеет весьма серьезное значение.

В итоге я обзавелся довольно широким числом знакомцев и осведомителей, в основном из представителей Ист-Эндского дна, причем зачастую работавших на меня абсолютно бескорыстно. Я получал массу информации, сутками напролет торчал в переулках Уайтчапела, как крот рыл в направлении любых сведений, достойных оказаться на первом развороте родного издания. Конечно, узнай мой покойный папенька, чем пришлось заниматься сыну, он сгорел бы от стыда, перед тем пристрелив меня из любимого «Энфилда», но я не жаловался – пусть мне теперь не грозило стать настоящим, солидным джентльменом, зато отступила проклятая нищета. Более того, выяснилось, что бульварное чтиво любят не только обитатели ночлежек и завсегдатаи пабов. Таблоидами увлекаются еще и представители высшего света. Среди напыщенных господ и их преисполненных ханжеского благочестия супруг, нашлось немало тех, для кого всевозможные слухи и новости о различных злодеяниях, творимых буквально по соседству, но в то же время в безумно далеком, отстоящем от них на целую бесконечность мире, служили неиссякаемым источником обсуждений, бесед, лицемерных вздохов и сожалений о судьбах «соотечественников, коим так не повезло в жизни». Все эти пустые сантименты вели только к одному – к бесстыдным дискуссиям в салонах и  клубах, на званых вечерах и торжествах тех, кто сроду не знал нужды и не стоял в очереди за дармовой похлебкой. Я, как человек, метафорично выражаясь, обитающий меж двух миров и более того, способный толково описать то, что вижу и наблюдаю, стал весьма желанным гостем на подобных раутах. Я читал вслух собственные статьи, отвечал на вопросы любопытствующих и, вначале неуверенно, но постепенно все более и более бесстыдно смешивал в собственных рассказах о жизни лондонского дна правду и невероятные выдумки. Мне стали присущи самоуверенность и наглость, я забыл про свои недавние мечты, не заходившие многим дальше скромной должности в государственном ведомстве. Я испробовал главной отравы для любой человеческой души – мимолетной, проходящей мирской славы. И мне понравилось.

В  довершение всего, еще к концу восемьдесят шестого, я успел жениться на мисс Эмме Кортни, воспитаннице некой весьма уважаемой дамы из Бирмингема. Эмма родила мне сына и мы сменили невзрачный угол в доме по Коммершиал-роуд на аккуратную квартирку в Кэмдене. Жизнь моя, таким вот образом, постепенно стала приобретать стабильность и я совсем уже перестал жалеть о случившейся в ней некогда резкой перемене. Лишь время от времени, будучи глубоко внутри человеком чувствительным, оказавшись неподалеку от Гардинер Хауса, вспоминал я упомянутые ранее нелепые и неприятные события и то, с каждым разом все легче и легче.

Безусловно я знал, что отец и сын Гардинеры вернулись в Лондон после годовалого путешествия вокруг света и сэр Уильям спустя буквально несколько месяцев неожиданно скончался от сердечного приступа, а сын его, получив долгожданную свободу, блистает в свете (скорее даже в полусвете, учитывая его склонности). Наверное, при желании, я мог бы постараться возобновить наше общение, но все еще переживал застарелую обиду, от которой никак не мог избавиться. Полагаю, что и Уильям Гардинер ощущал себя примерно так же, если вообще помнил о моем существовании; во всяком случае, малейшая связь между нами совершенно прервалась и не имелось никакого намека на ее восстановление.

На этом, пожалуй, закончу затянувшееся вступление и перейду непосредственно к основному предмету данного повествования, а именно, к страшным, невероятным событиям, потрясшим весь Лондон в конце лета и осенью восемьдесят восьмого года. Они по сию пору остаются для общества загадкой, будоража пытливые умы и порождая массу слухов и кривотолков. Полагаю, наступило время истины.

 

Какие именно события потрясли Лондон, можно узнать непосредственно у автора.

Хорошие карельские книги. Почти даром