О Родина, что с нами будет дальше?!

О судьбах страны и жизни человека в новом выпуске литературного спецпроекта «Абзац» рассуждает поэт, переводчик и прозаик Николай Колычев.

МЕДЛЕННО

…Пахло в её избе хлебом и ладаном,
Медная длань проползла по лицу бледному.
С белых волос пёрышко вниз падало.
Медленно.
Медленно…

Ликам икон пела псалмы женщина
Время текло голосу в лад — плавное.
Тестом, с края стола свешивающимся,
Воска слезой, выплавленной пламенем.

Медленно-медленно пола коснулась коленями,
Длилось и длилось мгновенье поклона последнего…
Малая малость уже оставалась ей времени
И потому для неё и текло оно — медленно.

Внук заглянул в окно
с улицы — надо же! —
Запечатлелось краткое, заоконное:
Как перед смертью встала с лежанки бабушка
И повалилась со стоном перед иконами.

КУДА ТЫ УЙДЕШЬ?

Всё стыло вокруг.
Всё мёртво…
— Уйду я из этих мест!
— Куда?
— На кулички, к чёрту!
…И сзади остался Крест.

«На что это всё сдалось мне!
Зачем я вообще здесь жил!»
…А ветер трепал колосья
Неубранной спелой ржи.

И что-то орал он ветру
И ветер ответно дул…
Протопаны километры…
И вновь он пришёл к Кресту.

Зарылась в снега дорога
Торчит из сугроба рожь…
Куда ты, дурак, от Бога,
Бродя по Руси, уйдёшь…

***

О Родина! Что с нами будет дальше?
О Господи! Страшнее смерти – жить…
Стоят и плачут девочка и мальчик.
Пьяней вина – меж ними мать лежит.

Они стоят, пугливо озираясь,
Ее позор пытаясь заслонять.
И пыжится, с карачек поднимаясь,
Растрепанная, спившаяся мать.

Кряхтит, хрипит отборной матерщиной,
Лицо в соплях, и рукава – в грязи…
А мимо – милицейская машина
Проехала, слегка притормозив.

Какой им прок от этой… безработной…
Презрительно взглянули с высоты.
Да… Брезгуют мочою и блевотой
Холеные и сытые менты.

А детская любовь не знает срама.
Вцепились в мать, глядят машине вслед…
Всем – пьяница. А им – родная мама.
У них другой на белом свете нет.

Их детвора, собравшись, задирала:
Кто палкой бросил, кто толкнул, кто пнул…
Девчонка маме сопли утирала,
А мальчик – за рукав ее тянул.

Шли мимо мужики. Остановились.
И долго вспоминали, подлецы,
Когда и кто и сколько с ней любились,
И спорили: кто у детей отцы.

– Не надо, мама. Люди, Стыдно, мама…
– Ну, мамочка, вставай в конце концов!
Вновь мальчик за рукав тянул упрямо,
А дочка утирала ей лицо.

А мать на них глядела обалдело,
Без разума, без чувства, без души…
И, все-таки с трудом воздела тело,
Досадуя на то, что надо жить.

…Подставив плечи, дети уводили
От злых людей свою родную мать…
Когда бы мы Россию ТАК любили,
Тогда бы мы смогли ее поднять!

ОБОРОТЕНЬ

Все проклято – надежды и мечты,
Низвергнуто, растерзано раздором
До поруганья честной нищеты,
До униженья пред богатым вором.
Зажала жизнь – и выкрутила нас,
Из тел все человеческое выжав.
Мы пожираем ближнего, стремясь,
Одни – нажиться, а другие – выжить.

И страшно с озверевшими людьми,
Но ужас одиночества – не легче.
Мы так жестоко изменяли мир!..
И он теперь – в отместку – нас калечит.

И свет померк. И, властная – теперь
Восстала тьма. И душу задушила!
И заметался в сердце дикий зверь,
И кровь, зверея, заметалась в жилах.
И Разум умер. И Господь молчал…

И я завыл, одежду раздирая,
И вышиб дверь, и дико зарычал,
И выбежал во двор, И со двора я
Метнулся в ночь — По травам, по росе…
Бесилась кровь – шипела и гудела.
Зверь вырастал во мне – Сквозь поры все
Густая шерсть пронизывала тело.
Щемящий звон сжимал виски – кольцом,
Я спотыкался, падая на камни,
И то, что было некогда лицом –
Вытягивалось, скалилось клыками.
Он рвал меня! Он прорастал вовне!
Я сжал в ладонях боль – но не помог тем.
Из пальцев – обжигая морду мне,
Вонзились в плоть изогнутые когти.
Я бесновался! Я орал во мгле
И трепетал от собственного воя,
И проклинал живущих на земле,
И ненавидел – смертно! – все живое.

И тяжким сном забылся на камнях…
А утром был разбужен долгим взглядом.
…И Человек прицелился в меня.
И я ему не смог сказать: «Не надо».

***

Человек тридевятую вечность сидел над женою,
Положив на живот ей ладонь – как огромное ухо.
Где-то плакала птица – сквозь ветер и дождь за стеною,
Долгожданный – в жене – кто-то третий ворочался глухо.

Тридевятую вечность не сохла и липла рубаха.
Нет, не трус он, не трус… В одиночку ходил на медведя.
Но большой – в пол-избы, как ребенок, заплакал от страха,
Оттого, что никто не поможет, никто не приедет.

О, как птица страдала! И боль отзывалась тупая,
Распирая виски, загибаясь в вопрос без ответа.
И качалась в бессоннице лампочка полуслепая.
И секла по глазам утомленным розгами света.

Не стонала жена. Виновато ему улыбалась,
А в ночи – затмевала Голгофу стенаньями птица.
И хотелось кричать и метаться. Порою казалось –
Это плачет ребенок, который не может родиться.

Он рванулся во двор – остудить раскаленные вопли,
По дороге ружье заграбастал в огромную руку,
И – пальнул в темноту. И – рыдания птицы замолкли…
Он отлично стрелял. И на вскидку, и даже по звуку.

Но застреленный плач возродился – в жилище угрюмом,
За окошком жена омывала ребенка над тазом…
Опершись на ружье, он стоял и покачивал думу –
То жалел, что убил… То пугался: а если б промазал?