Не ходи на север

Сентиментальная, меланхоличная и многословная поэзия от приверженки бодипозитивизма и вегетарианства Иоанны Мареш-Левицкой. Читайте и комментируйте!

Стихи

— 1 —

А если душа вечна? Тогда, возможно,

Однажды проснусь ночью не в теле, в поле…

Пеплом стерни, выжженной так безбожно,

Руками, где вместо линий одни мозоли.

А может, бежать буду ручьем горным,

Корни питать травам: чабрец, клевер…

И Бог упадет камушком беспризорным,

Чтоб воды мои Его унесли на север.

 

Или Стеной плача бы воплотился

Вечной души плод, еще недоспелый,

Чтобы уставший кто-то облокотился

И легче ему стало на вдох целый.

 

…Или песчинкой, видящей сны о небе,

На позвонке бархана, у моря, в сквере…

И больше не буду нуждаться в насущном хлебе,

А только в насущной правде, любви и вере,

Ведь в этом и есть, пожалуй, мое бессмертье.

 

— 2 —

Не ходи на север, Герда! Я боюсь, зима заразна.

Я боюсь, полярной ночью ледяные колыбели

Боль твою приспят. Пусть это и звучит сейчас прекрасно,

Но мы люди, и без боли нам нельзя вставать с постели.

 

Мы на теле носим шрамы — это наши обереги.

Каждый шаг неосторожный сделал нас куда сильнее,

Чем задуманы мы были, и привезены в Ковчеге.

Не ходи на север, Герда, обоснуйся чуть южнее!

 

Ведь нежнее рук не сыщешь, и без них умрут однажды

Белых, розовых и алых роз  твоих оранжереи.

Айсберг растопить по силам сердцу латанному дважды?

Так кого и от кого же рвешься ты спасти скорее?

 

Может, Снежной королевы там и не было в помине?!

Просто есть такие люди, им уютнее в пещере

Изо льда и снежных комьев, в инеевой паутине,

(Где лавина прочь уносит всех поющих им о вере).

 

Собирая слово «вечность»… а не рядом с той, что лето

Храмом возвела в себе, где птицы зиму каждую ютились.

В нашем теле есть пределы у любви, тепла и света.

Не ходи на север, Герда! Многие не возвратились.

 

— 3 —

Бог нас , конечно, любит, но устает порядком. Берет недельку отгула и едет к своим грядкам. На небе (седьмом, может… а, может, на самом чердачном) У Бога есть рай личный, рай бесконечно дачный.

Там он, в All STAR кедах, стоит на своих гектарах, и пятна травы свежей на джинсах его старых. Прошепчет он еле слышно: «Деревья мои, травы, Я дома! Земля, помнишь, как руки мои шершавы?»

И тут, оголтело лая и обгоняя друг друга, к нему подбегут собаки (к нему — не Богу, а другу). Все разных пород и нравов, возраста и окраски: дог, лабрадор, дворняжка, любимец — сибирский хаски.

Холодным и мокрым носом каждый в него уткнется. Любовь на то и любовь… даже Бог от нее не спасется. Ничком упадет тихо, не в силах пошевелиться, и будут в глазах слезы, словно роса, искриться.

Он будет лежать долго, покуда не потревожит чья-то душа (даже несколько душ, может):

— Господи, мя помилуй! Я до того грешен!

— О чем ты, мой сын?! Сядь-ка! Попробуй моих черешен! Помоешь их сам, ладно?! Меня еще ждет рассада, и для уставших от жизни гамак натянуть надо…

 

…А ангелы да архангелы, мученики да апостолы… Дел натворили, глупые,

и кулаком пО столу: «Бога спустить надобно с дачной его вершины!»

И утром Его разбудит сигналящая машина.

Он медленно, очень медленно будет идти к забору, где скажет дворняге, догу, хаски и лабрадору: «Вы остаетесь за старших! Я на вас полагаюсь! Как только… то я сразу… я вырвусь! Я постараюсь… Я бы остался… только… чистых уж нет футболок. Нет, я не пла… а впрочем… только чур без подколок…»

И быстро в машину сядет, скажет разбито: «Трогай!» А по приезду Отче будет носить под тогой, тайно, свои джинсы. И слушая наши души, Он рисовать будет в блокнотах черешни и груши.

— 4 —

 Что знаю о времени? То, что не лекарь время.

Что память всегда с разбега дает поддых…

А у меня там Африка — чернокожее дикое племя,

Тысячи ртов голодных и ног босых.

А у меня там Нил, как все языки врагов,

Длинней не найти, грязней не найти… и все же,

Память бьет, и тогда Нил выходит из берегов.

Я тону изнутри, а помочь мне никто не может.

Даже если бы кто  явился, сказал: «Впусти!»

У меня там внутри недремлющие вулканы,

Шаманы, что носят беды в своей горсти,

И прошлого… прошлого… прошлого караваны.

Время не лечит. И слезы не лечат тоже,

Если внутри измазан ты черной сажей.

Сколько не плач, не светлеет оттенок кожи,

Там-тамов раскаты в груди не стихают даже.

Вчера — не песок зыбучий, а лавовое плато.

Завтра — … проходит мимо. Оставив одни следы.

Все спешили открыть Америку, и никто —

Африке беспризорной подать еды.

 

— 5 —

Питер Пэна сменил Шон Пенн, так что, детство свое оплакав,

Я отправляюсь в бой, молодым саксонцем,

За хлеб и клочок земли под опасным солнцем.

И твержу себе: «Let it be», когда хочется: «Maza faka»!

 

» Gott is ttot» или «Рeаce and love»? может «divide et impera»?

Каждый живет по совести, mi аmore.

Моя религия — это песок и море,

И в белых штанишках мальчик, танцующий капоэйра.

 

— 6 —

Иногда мне очень сложно ощутить себя безгрешной,

Ведь на свет не появилась в день, когда небесным арфам

Заказали «Песню плача», под которую, неспешно,

Вокруг шеи  Айседоры, вилась смерть багряным шарфом.

 

Или раньше, когда в поле все пшеничные колосья

Стали непоколебимы на мгновенье от испуга.

А потом по всей округе разлилось многоголосье

Литургии по Ван Гогу — изувеченному другу,

 

Отпустившему земные муки многовековые,

Обретающему Бога не в полотнах на мольберте,

Не в беседах задушевных, а лицом к лицу. Впервые.

В День рожденья, хоть однажды, каждый думает о смерти:

 

«Скольких же, не обретая, потеряли мы навеки?

Скольких нам еще из сердца вырвать заживо придется? »

К двадцать первому порогу я иду, закрывши веки,

А мое бессилье где-то тонкой ниточкой прядется.

 

Ладно, не смогла «На землю!» крикнуть Леннону и Оно,

Но сейчас, когда морщины маме на лицо ложатся,

И румянец угасает, верный времени закону…

Сил со всем этим смириться я не знаю где набраться.

 

Я хочу, чтоб стал единым триптих «разум, дух и тело»,

Чтобы валуны смиренья не крошились на щебенку.

И тогда на танец смерти я взглянуть сумею смело,

Может, и благоговейно, как глядят в глаза ребенку.

 

— 7 —

Просто позволь мне, папа, стать на минутку прежней

Девочкой — хулиганкой, выскользнувшей в оконце,

Чтоб не решать примеры, а прятаться под черешней,

Которая пахнет сладко (летним дождем и солнцем).

Просто позволь на миг мне в прошлое оглянуться.

Там мой медведь Умка, болит у него лапа.

Там мне еще можно ночью в грозу проснуться,

И закричать от страха, и знать, что придет папа.

В этом манящем детстве локти мои в зеленке,

Щеки всегда краснеют, мама еще смеется,

Я мечтаю о денди или о рыжем котенке,

А эта противная «р» мне никак не дается.

Я Питер Пэн, папа, забудь о моем росте!

…мы с мамой пекли печенье… руки в муке и тесте.

Нужно одеть платье. Скоро придут гости.

Ты нас еще не бросил. Там мы еще вместе.