Мясо

«А человек он был волевой. Ветеран войны ведь. Умел решения принимать. Прибегает к нему колхозник: «Ночью ожидаются сильные заморозки!». А он в ответ только кивнет да и скажет твердое: «Жги костры!». И жгли, он с нами всю ночь сидел…». В новом выпуске литературного проекта «Абзац» новый рассказ Ильи Раскольникова про человека, который поступил по совести.

А человек он был волевой. Ветеран войны ведь. Умел решения принимать. Прибегает к нему колхозник: «Ночью ожидаются сильные заморозки!». А он в ответ только кивнет да и скажет твердое: «Жги костры!». И жгли, он с нами всю ночь сидел, как все, спасал урожай. Самоотверженный человек. Я за него даже в тайной тревоге был, если честно. «Надо доверием партии дорожить!» – это он всегда повторял. И подтверждал делом, поднимал сельское хозяйство в регионе. За пять лет валовое количество молока увеличилось в три раза. С мясом было скромнее, но задел имелся. «Мясо, – говорил он, – важнейший продукт животноводства». И специалисты просчитали заранее – сдать государству  полтора годовых плана. Это была выполнимая задача. Но потом же заведующий приезжал. Заходит, в хромовых сапогах. Руку тянет через порог: «Знаете какие силы сейчас накопились у нашего народа?». Схватил он Ларионыча за руку и стиснул жестко. «Вот такие, – говорит, – силищи. Настоятельно рекомендую принять обязательства сдать государству не полтора, а три годовых плана». А Ларионыч опять только кивнул головой, голо остриженной, измерил глазами заведующего и ответил: «Доверием партии надо дорожить». Что-то упрямое, настойчивое прозвучало в его голосе, и так он энергично сжал руку заведующего, тоже ладонь в мозолях. Он же мечтатель был по натуре.

Сидим, вот, мы у костра, значит, кругом поля пшеницы, а наверху небо звездное. И он задумчиво приподнимет густые брови, скажет нам: «Товарищи, а ведь где-то там, в этом черном небе летает первый советский спутник». Забили приплод, молочное стадо и быков-производителей. Потом стали под расписку изымать скот из личных хозяйств колхозников. Он всегда с нами был во время этих рейдов, всегда на коне, в прямом смысле. Да, полюбил он конные прогулки. Катался постоянно, без седла. Было в его фигуре что-то. Внутренняя сила. Богатая энергия. Эта Терехова ему кричит, слюной брызжа: «Дарма отдавать?!». А он к ней с лошади слезает, идет ботинками по грязи: «Ну что ты, Мария». Любил людей, любил говорить с людьми, ко всем с открытой душой. «Здравствуйте, товарищи!» – это он колхозникам. Те ему дружно молчанием отвечают. И Терехова эта: «Дарма отдавать?!». Заладила. Конечно, он это очень тяжело переживал. Направит, бывало, лошадь в поле, стеганет ее пятками, помчит ретиво. Потом станет, как вкопанный, спрыгнет. Кругом ромашка желтопенная. Запустит пятерню в гриву, сунет в нос кусок сахару: «Эх, Пегая».

Нет, он лошадей не собирался забивать, он, как выяснилось позже, животных тоже очень любил. Скот стали закупать у казахов. Не у казаков, казаки не продавали, у казахов. У них такие белоголовые коровы, не знаю, что это значит. Эшелонами на деньги фондов закупали заместо техники, как на «другие нужды». Еще верблюдов предлагали. Так вот два годовых плана сделали. Ларионыч тогда доложил в центр, заодно поинтересовавшись – нужно ли еще третий план доделывать? «Чем такие вопросы задавать, лучше честно скажите, что немного не дотягиваете». «Не… немного». «Вот, честность я люблю. За честность вас Центральный Комитет не осудит». Нацепили там ему Звезду на грудь – вот Герой, три плана Родине сдает, смотри, Страна. Фотоснимок был в газете, правда. Он вырезку показывал: «Смотри, это я не настоящий». Я не знал, что ответить. Смотрит – молчу я. Тогда говорит: «Мне сны снятся. Скотобойня. Сам, все сам делаю, этими вот руками. Сам веду их к ветеринару. Сам же я омываю их из шланга. Сам потом глажу каждую по широкому лбу, беру пневматический пистолет и…» – «Мы молотом забиваем». – «Молотом? Ну, беру молот и… бью, бью их. И они падают, одна, вторая, третья… Да-а, с пневматическим пистолетом было проще… Эх, а ведь в Индии корова – священное животное». – «А потом что?» – «Что потом?» – «Потом вы с коровами что делаете?» – «А что с ними надо дальше делать?» – «Вам рассказать? Хорошо. Тушу надо поднять за задние ноги на подвесной путь, обескровить, снять шкуру, извлечь внутренние органы. Потом туша распиливается вдоль позвоночника, делится на две полутуши. Полутуши зачищаются сухим и мокрым способами от загрязнений, проходят оценку упитанности и клеймятся».

Как  же мрачен стал Ларионыч: «Нет. Больше ничего из вышеперечисленного я в своих снах с коровами не проделываю. Я просто считаю их. А потом просыпаюсь» – «На какой по счету корове просыпаетесь?» – «Когда как. В первый раз проснулся на третьей. Во второй до пятой досчитал. Нынешний рекорд – четырнадцать». «Вы хорошо держитесь», –  сказал я и сразу пожалел. Ларионыч насупился, сошлись густые брови: «Я больше так не могу, понимаете. Не могу. Эта река крови! Эта мычащая мясорубка! Я должен что-то сделать! Господи…». Я мягко напомнил ему, что еще нужно сдать государству третий план. На эти мои слова он никак не отреагировал. Тогда я ему еще говорю: «Алексей Ларионыч, вы не обижайтесь, но считаю, что нам с вами надо не коровьи головы спасать, а свои. Третий план надо делать, а это трудная задача. У фондов еще осталось немного денег на закупку техники, ремонт школ и другие нужды, но их вряд ли хватит. Два-три эшелона от казахов – максимум. Надо что-то делать, придумывать какие-то числа». Говорю ему, а сам думаю – надо про верблюдов узнать, может они дешевле. А он меня глазами измерил и вдруг спрашивает: «Числа?». Я киваю, а он уже встает с сеновала и идет ко мне, вытянув руки в разные стороны. Обнял он меня, стиснул жестко – вот истинно на человека благодать сошла. На ухо мне шепчет: «Будем числа придумывать». Я не понял его сначала. Тогда Ларионыч, видя мое непонимание, достал из своей шкатулки открытку. Он, в общем, в этой шкатулочке разное хранил. Вырезки из газет, старые билеты в кино и зоопарк, открытки «С новым годом!», деньги дореформенные. И вот даёт он мне одну карточку и спрашивает: «Как вы думаете, что это?» – «Иероглиф, – отвечаю, – Китайский или японский, не знаю» – «Это древний китайский иероглиф. Здесь написано «ласточка обретает орлиные крылья»» – «Орлиные крылья?» – «Да, это мне заведующий дал. Почитайте на обратной стороне, там стихотворение, перевод с китайского. Почитайте вслух». Я взглянул на обратную сторону карточки и измерил глазами объем – там было пять четверостиший. Стал читать вслух, привожу здесь это стихотворение:

Как-то раз Тай Цзу, родоначальник Мин,
Объезжая подданных в преддверии торжеств,
В удивлении увидел дом один,
Что без парных надписей на улице, как перст,

Сиротел. Тай Цзу в печали горькой сник.
Верных слуг послал – в чём дело разузнать.
Оказалось, там безграмотный мясник
Проживает. Уважают его чернь и знать.

И, с заказами ко Празднику Весны,
К мяснику со всюду люд спешит скорей.
Так бедняге, среди дел этих мясных,
Не с кем надписи писать, ведь нет друзей.

Повелел Тай Цзу, об этом разузнав,
Письменные инструменты принести.
Иероглифы легли за знаком знак.
На двери был императором начертан стих:

«Ты руками разделяешь жизнь и смерть,
Правда жизни режется твоим, Мясник, ножом.
Если самому тебе за счастьем не успеть,
Отвори лишь дверь. Оно наполнит дом».

Я спросил у Ларионыча: «Что это значит?» – «Это сообщение, заведующий намекает мне, что доверием партии нужно дорожить. Но я не хочу быть его палачом. Вместо этого я спасу скот от убоя. У меня есть идея как это сделать».

Надо сказать, впервые в жизни Ларионыч предстал мне таким серьезным, настроенным. Мой мозг обожгла страшная мысль, я осмелился предположить: «Бестоварные операции?». А он в ответ ничего не сказал, только взял свою шкатулочку под мышку, закурил, плямкая губами, развернулся да и пошел из хлева. Ожидаемых к весне телят включили в отчет и направили на переработку. Однако мясокомбинаты и так уже были перегружены. Тогда это, еще  не рожденное мясо отправлялось обратно в колхозы, на передержку. Часть заготовленного мяса Ларионыч, как Герой, имел право продавать на местности, для улучшения снабжения населения. И он придумал как через торги и потребкооперацию оформлять мясо как рознично проданное колхозам. Гениально, ведь колхозы, помня о своих обязательствах, сразу же сдавали мясо обратно государству по оптовым ценам, неся убытки с высоко поднятой головой.

Третий план был выполнен очень легко. Ларионыча теперь было не узнать. Он мне стал какого-то восточного гуру напоминать. Да, у меня же еще эта карточка с иероглифом осталась, так я вообще на востоке чуть не помешался. Ну и казахи. Нет, вы просто вслушайтесь в то, как это звучит. Ласточка, обретшая орлиные крылья. Это он и был, Ларионыч. Да, он поступил не так, как от него требовалось и ожидалось, но он поступил по совести, это и есть апофеоз. Он теперь не думал ни о мнении заведующего, ни о доверии партии, он лишь грустно сиял, принося себя в жертву. Да, в жертву, как выяснилось, когда приехал заведующий. «Вы освобождаетесь от обязанностей первого секретаря обкома». – «Я готов к гонениям».  – «Вам также придется уйти из партии, вы не оправдали ее доверие». – «На все ваша воля». Заведующий был в гневе, он выплюнул окурок под ноги и завопил: «Почему? Почему вы предаете меня?». Тогда ему Ларионыч ответил: «Не вас предаю, а душу свою спасаю. До сих пор меня мучают кошмары. Сны, в которых я считаю собственноручно убитых коров. Сегодня я проснулся на восемьдесят четвертой, я всегда просыпаюсь, когда мне приходится их считать. Служба у вас лишила меня сна». – «Ах, вы лишились сна? Постойте, у меня, кажется, есть с собой хорошее снотворное, вот возьмите, всю упаковку. Всю упаковку, я настоятельно рекомендую. Будете спать, как убитый». Ларионыч так повертел коробочку, название не разобрать без очков. А потом у заведующего, который уже уходить собрался, спрашивает: «А вы спите по ночам?». Заведующий остановился у двери на мгновение и бросил через плечо: «Я никогда не сплю, я только дремлю». И поспешил к себе домой. А Ларионыч в этот день много позднее со службы пришел, хотелось со всеми сотрудниками попрощаться. Поставил лошадь в стойло, пиджак снял, сел на кровать, достал эти пилюли и выдавил их все к себе на ладонь, всю упаковку: «Всю так всю». Потом достал свою флягу армейскую, отвинтил крышечку, затолкал в рот снотворное, запил залпом и сел на пол, с внуком играть. «Деда, хочешь стих расскажу?» – «Про мясника?» – «Нет. Про одного американца. Один американец засунул в ж… палец, смеётся и хохочет, а пальца снять не хочет. А еще про Гитлера знаю. С неба звездочка упала прямо Гитлеру на нос, вся Германия узнала, что у Гитлера понос. Деда, ты чего не слушаешь? Ты спишь?»

Жена в комнату вошла: «Лёшенька!». А Лёшенька уже теперь все, теперь только выть.

Хорошие карельские книги. Почти даром