Морошка

Поэт и краевед Владимир Сорокажердьев работал шофером, корреспондентом и ученым секретарем Географического общества. Сейчас живет в Мурманске. Подборка его стихов — в новом выпуске литературного спецпроекта «Абзац».

Ягода

Это тундры раскрытая книга,
прочитаешь – и сердцу теплей.
Голубеет на ней голубика
И чернеет черника на ней.
Мы – на ягодах.
Что значит – зреет?
Малышок мой пока не поймет.
Он читать-то еще не умеет,
он измазал черникою рот.
Но бросает в корзинку мне: на вот,
пусть там будет и горстка моя.
Начинается жизнь его с ягод,
с замечательной буковки Я.

Осень

Ветер-гулёна! Над миром летит
чья-то косынка.
А за селом деловито шумит
листвокосилка.
Голые ветки, стыдливы стволы.
Сердится дятел.
Травы пожухли, легла на столы
инея скатерть.
Та нагота раздражает собак.
Слушая шавок,
не пожелает рябина никак
снять полушалок…

Гроза

И замолчали в доме домочадцы.
Взвивался мусор в глубине дворов.
Упало небо – это постучался
пришелец из заоблачных миров.
К деревьям, травам, людям, что ослабли
под зноем летним, заявился днем.
И молния в его ручище – сабля,
и смерч-горыныч крутится вьюном.
Ты саблю не сломай, летун-разбойник,
несущий неземное ремесло
в Бермудский окаянный треугольник
на скоростном поганом НЛО.
Лети-лети! Ни пользы, ни доверья,
Один лишь страх да память на года.
Ну, что тебе, злодей, моя деревня,
Когда тебе подвластны города?!

Морошка

Божественная ягода морошка,
хозяйка заболоченных лугов!
Со щавельной кислинкою немножко.
Ее любили Пушкин и Рубцов.
Я княжествую нынче на болоте,
там урожай на тысячу столов.
На Севере прекрасные полотна
от солнца и от ветра мастеров.
Рисовано наглядно, просто, сочно.
Мне более в картине той важна
не жёлтая морошковая кочка,
а приклонивши голову княжна…

Малые Корелы

В.Беднову.

Вы меня в морозный день согрели
доброю крестьянскою душой,
северные Малые Корелы,
Малые – но с памятью большой.
Словно нарисованные углем
на широком снежном полотне,
мельницы-игрушки, церкви-куклы
повернулись личиком ко мне.
В этом мире деревянных кружев
было много разных добрых дел.
Ах, Архангельск! Сам себя разрушив,
погорельцев с вотчины пригрел.
Малые Корелы! По спирали,
покружив тропинками, прошли
ту Россию, что мы потеряли,
ту Россию, что мы сберегли…

Варежки

Ах, какие в этом мире жили варежки!
Варя-варежки бегут из-за угла.
Нет, наверно, не найдется больше бабушки,
чтоб такие же связать еще смогла.
А зима, зима тепла до неприличия –
облысел совсем у речки бережок.
Две задиры, две лохматых рукавички
запускают в мою сторону снежок.
Но неверною орбитой запускается –
до чужого, до случайного плеча.
От снежка ли тот прохожий спотыкается
или малость перебрал «Спотыкача»?..
Варя-варежки! Сосулька не обломится
и под нами не обвалится крыльцо.
И лицо мое все клонится и клонится
или варежки ложатся на лицо?..

Ревизоры

Не петь о доблести солдатской.
Для них в метели огневой
не Кошевой с Космодемьянской,
а Власов – истинный герой.
И Ленинград отдать бы стоило,
не отвоевывать Ростов…
Плывет не той рекой истории
ладья Курильских островов…
Они, сомненьями беременны,
богатство могут понимать.
Собрать бы их в машину времени,
к Виссарионычу послать.
Они, ценители виктории,
Пусть с «мосинской» наперевес,
послушают урок истории,
сороковых годов ликбез!..
Держа рубеж московский, выстоять
на задымленной полосе.
А позади уже не Минское,
уже Рублевское шоссе…

Воспоминание о Молдавии

Жива ли няня-красотуля?..
Я нашу карточку храню:
стою в фуражечке на стуле,
я с книгой Сталина стою!
Девчонка-няня, дюже гордая,
слегка выказывала злость,
что у еврея, у фотографа,
дитю игрушки не нашлось!
А я едва с волненьем справился,
мне помогал усатый вождь.
Я на фотографа уставился:
когда же, «птичечка», вспорхнешь?..
Запечатлелась ласка нянина,
любовь молдавская ко мне…
Мы уходили. Книга Сталина
вновь упокоилась в окне.
И в той витрине над акацией –
все вещи с яркою звездой.
А при румынах, в оккупацию, —
иной символики, иной…
Мы уходили. Панорама
послевоенного житья,
где мир делила с разным хламом
и книга первая моя…

У моря

Завидуйте, я вижу корабли!
И это пограничникам не нравится.
Баклуши бью. И бьет о край земли
ладонью ледяною море Баренца.
Какие вспоминаю имена,
когда волна с размаху бьет по темени?!
Гуляй, волна, и вынеси, волна,
бутылку с письмецом иного времени.
Не те, не те вдали горят огни.
Машины, а не крылья парусиновы.
Эй, океан, Русанова верни,
верни во льдах пропавший барк Брусилова.
Не те над морем стелются дымы,
гудки не те, не то опять увидел я.
Девятый вал, очнись и подними
утерянную землю Атлантидову.
Какие в море были имена!
О том расскажет только топонимика.
А вот и письмецо несет волна –
«Мартини» штоф от острова Мартиника.
А следом – паруса! Нет, не мираж!..
Эй, капитан «Летучего голландца»,
прими меня в свой вечный экипаж,
искателя, поэта, голодранца!..