Когда-нибудь

«Когда-нибудь я умру и после меня останутся вещи. Немного, всего несколько мелочей; так, ни о чем безделицы, как у любого иного. Что будет с ними? Ну вот какая судьба ожидает их, осиротевших, никому не нужных, когда уйду, когда закроются навеки мои уставшие, больные глаза?» В новом выпуске литературного спецпроекта «Абзац» рассказ Григория Прядко.

Когда-нибудь я умру и после меня останутся вещи. Немного, всего несколько мелочей; так, ни о чем безделицы, как у любого иного. Что будет с ними? Ну вот какая судьба ожидает их, осиротевших, никому не нужных, когда уйду, когда закроются навеки мои уставшие, больные глаза?

Вот мой блокнот. Толстый, в черном переплете, с хорошей, плотной, линованной, пожелтевшей от старости бумагой. Я купил его в путешествии, том самом, в которое отправился с любимой. Оно таким прекрасным было, это путешествие, таким радостным, чудесным сном отпечаталось оно в памяти моей, что блокнот превратился в часть меня.

Я делал в нем записи своим кривоватым, неразборчивым, сползающим на бок почерком, каков бывает у всякого, у кого рука не поспевает за мозгом. Делал их любимой ручкой с обгрызенным кончиком и немного мажущим чернила пером. Ещё оно скрипело и оттого иному точно мешало бы писать, но не мне, нет; мне этот скрип по душе, он привносил мысли в мою голову. Когда веселые, легкие, чаще же грустные, полные сожалений о годах, протекших водой сквозь пальцы…

Ещё фотография мамы, молодой совсем мамы моей, с радостной, лучезарной улыбкой человека, у которого все впереди. Фотокарточка из обыкновенного картона в простенькой рамке, а то и без нее. Она будет стоять на письменном столе, скромно, в углу, подле лампы на печально изогнутой ножке или затеряется между листов блокнота, между этих  хороших, плотных листов, исписанных мелким неразборчивым почерком умершего человека. Не знаю, право, где она будет…

Останется, может и книга. Моя любимая, с детства хранимая книга. «Капитан Немо» Жюль Верна. Таких теперь не делают: пухлая, с золотой поблекшей вязью названия и витиеватым шрифтом, с картинками, обыкновенными такими черно-белыми картинками в пол листа и ещё с закладкой из картона. Да, не делают нынче таких книг и писатель уж позабыт, а мне он дорог, с ним проплыл я моря и океаны, с ним, мальчишкой, побеждал негодяев и бесконечно долго мечтал. Там, на полях плотных, жёлтых, как в блокноте, страниц, тоже есть мои записи, сокровенные думы. Сокровенные, да только кому они теперь нужны.

И перочинный ножик тоже будет. Он спрячется, позабыт до времени, в ящике письменного стола; первом, выдвижном ящике, том самом, со свернутой на бок овальной скобой металлической петельки.  Его найдет случайно человек, коему судьба назначит равнодушно перебирать мои вещи. Он откроет, шевельнет перекосившийся на салазках ящик и тогда ножик сползёт к нему прямо в руки. Перочинный ножик, махонький, с щёчками дешёвой пластмассы и коротеньким клинком, на котором остались следы графита от затачивавшихся карандашей. Я ведь так любил точить им карандаши, просто, чтобы успокоиться, подумать, взять паузу, ведь так спокойно мне было, покуда сталь снимала стружку с палочек  «Кохинора». Но что будет с ним, с моим ножиком, с отцовским подарком на семилетие, пронесенным из детства до последнего дня моего?

Некто, пожав плечами, раскроет отцовский подарок, тронет кончик клинка, шепнет «умели же делать» и, сложив обратно, уберет его в портфель, решив — пригодится. Уберет, чтобы сразу о нем позабыть.

И блокнот мой с ручкой он тоже уберет. Только в урну — на кой он, этот блокнот? — выбросить, не жалко. Мысли в прах, вслед за телом.

Книгу он пролистает с конца в начало, посилится сообразить, кто такой Жюль Верн, бесполезно насупит брови, после чего небрежно положит покрываться пылью на подоконник  комнаты, в которую никогда не ступит моя нога.

И лишь фотокарточка, та, где молодая мама, привлечет его внимание. Карточка, выпадет из блокнота или попадется на глаза ему, когда он потянется к лампе и он возьмёт ее в руки, посмотрит внимательно. «Какая красивая», скажет тихо.

Она, верно, там очень красивая, моя мама. Она улыбается, у нее волосы кудрявым облаком, а сквозь них — солнечный свет множеством лучиков. В ее судьбе ещё нет меня, мама ещё не знает, что я буду, что появлюсь. Не знает ещё, не знает… Есть только солнце сквозь волосы в юной жизни ее.

Тот, кто будет убирать мои вещи, может сохранит эту карточку. Может, он отдаст ее в музей, вдруг там принимают такие? Вдруг, вдруг?! Ведь это же старое фото, след ушедших времён, которые нынче никто и не помнит! И если так, то моя мама, молодая, красивая, не знающая ещё обо мне, будет улыбаться тем, кому суждено пройти мимо по тихой музейной зале, и солнце продолжит искрить через светлые кудри…

Погаснет грустная лампа на кривой ножке. Вещи убраны. Кто жил здесь, в этой комнате? Впрочем, имя не важно. Для него теперь все в темноте.

Абзац