Девочка с крыльями

Сегодня в литературном проекте «Абзац» — подарок для читательниц. Рассказ о любви от призера соревнований по пауэрлифтингу, частного юриста и отца-одиночки Григория Прядко. Да, и такое бывает.

ПРОЛОГ

Жизнь человеческая как книга. Кому-то выпадает короткий рассказ, иным многотомный роман. У большинства же — обычная повесть, так, ни о чем, прочёл, бросил на полку и забыл.

Повесть моей жизни дочитана до конца, и становится немного жаль. Ведать все заранее, так, наверное, в чем-то я поступил бы не так, как сложилось.

Многое хочется сказать тебе, только вот не успею, не смогу. Я просто попытаюсь вспомнить получше, так будет легче уходить. Может статься, тогда я и подберу нужные слова, хотя бы внутри себя, но, в любом случае, они только для тебя.

Те, кто говорят, будто не боятся смерти, врут. Они ведь ни разу не пробовали. Умирать страшно, поверь, я знаю. Давно и многие рассказывают сказки о том, каково Там. Но все их россказни не стоят и гроша. Именно поэтому и ценна наша жизнь Здесь.

Ты загадка для меня, так же, как и твоя мама, и всегда ею будешь. Об одном тебя прошу, береги свою жизнь, не позволяй ей протечь сквозь пальцы, как воде. И будь достойна того дара, которым ты награждена.

 

1. ДОЧЬ. СЕЙЧАС

На окраине старого города прилепился к набережной огромный многоэтажный дом. Десятками светящихся по вечерам окон смотрит он на оледенелое озеро, на другом берегу которого чернеет бескрайний лес.

Что если взлететь, подобно снежному облаку повыше, к девятому этажу того дома и заглянуть в одну из его бессчисленных, безликих квартир? Какие люди там живут? Какие судьбы их ждут?

«Ваша девочка… Она, как бы сказать, необычная, странная. Вы и сами давно знаете, в классе с ней почти никто не дружит и не общается. Вот сегодня, к  примеру, сломала телефон одноклассника. Причём специально! Да ещё и накричала  на него. Понимаю, вам её сложно воспитывать одному, но всему же есть предел. Взять хотя бы то, что ваша дочь утверждает, будто умеет летать. Нет, ну это же смешно, правда?! Летать! Не на самолетах, а как птицы, крылышками махать! Мой вам совет, сводите её к детскому психологу. Поверьте, если сейчас этого не сделать, ребёнку будет все труднее и труднее…»

Вечер. Конец февраля. Зиме пора уходить, но она никак ещё не соберется и кружит, веет снежной дымкой, дует по улицам колючим холодом.

В квартире тихо, только слегка гудят окна, сопротивляясь последним вьюгам. В квартире тихо и почти темно, оставлена лишь лампа на кухне, да в детской комнате мягко светит старый абажур. В квартире тихо, почти темно и медленно плывёт по комнатам и коридору аромат свежего ромашкового чая, а с ним приходит ощущение спелого, теплого месяца июля. Пусть зима сражается себе там, снаружи; здесь, внутри, правит лето с ароматом чая из ромашек.

Отец замер на мгновение перед детской комнатой, вспоминая слова учительницы, сказанные ему несколько часов назад. Затем мягко отворил дверь и вошёл.

Тут, в детской, который год все по-прежнему. Стол, кресло, кровать, трюмо с большим зеркалом, прозрачно-призрачные шторы, которые слегка колышет ветер через приоткрытое окно. И идеальная чистота вокруг.

Дочь сидела на кресле под тем самым абажуром, подогнув ноги и укутавшись мохнатым пледом. Лицо сосредоточено, брови нахмурены. Делает вид, что читает книгу. Дети такие смешные, когда пытаются придать себе выражение серьезности, подражая взрослым. Вот и дочь, несмотря на  внешнюю строгость, скорее забавная, особенно со своими светлыми косичками, торчащими в стороны.

Отец осторожно приблизился и поставил на стол поднос с чаем и печеньем.

— Привет, белобрысая.

Дочь бросила на него мимолетный и грустный взгляд.

— Привет, пап.

— Я был в школе сегодня.

— Знаю.

— Откуда? Ах да, я и позабыл. Это же ты…

Дочь отложила в сторону книгу. Отец мельком заметил название: «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Боже мой, мелькнуло в его голове, не рановато ли читать такие книги в четырнадцать-то лет?

— Они и в самом деле настолько сильно не любят тебя? — спросил отец.

— Они любят только тех, кто похож на них самих. Говорит, как они, одевается, слушает ту же музыку, — сказала девочка, нахмурившись.

— Люди по-настояшему ценят лишь свою индивидуальность, Агата.

— Мне все равно, пусть делают, что хотят.

Дочь подтянула колени к подбородку и ещё сильнее укуталась пледом.

До чего же она похожа на мать и ладно бы внешне, но ещё и характером. Такая же упрямая, неуживчивая. И готовая обидеться на любое, неосторожное слово.

Отец погладил ребёнка по голове. Она чуть дернулась в сторону, но он просто обнял её и поцеловал в пахнущую лавандой макушку.

— Согласен малыш, — тихо сказал он. — Только больше не ломай никому телефоны, иначе я разорюсь.

Дочь попыталась отстраниться снова и вдруг передумала, прильнув к родителю.

— Я не ломала, — тихо произнесла она, и отец почувствовал, что ребенок готов заплакать. — Я же не виновата, что родилась такой и у меня в руках все перестаёт работать. Я просто хотела посмотреть…

Она ведь в самом деле не виновата, мелькнуло в голове отца, и будь её воля, Агата, наверное, ни за что не захотела бы подобной судьбы.

— Ты права, малыш. Пей чай, я пойду  к себе, поработаю немного.

Отец поцеловал её ещё раз и, поднявшись, направился к выходу.

— Папа! — окликнула девочка.

Он обернулся, замерев в дверном проеме.

— Она точно приедет?

Вот о чем волнуется Агата на самом деле, и гораздо больше, чем об очередном происшествии в школе, догадался отец.

— Да. Ты же знаешь, по-другому никак.

— Я боюсь её, папа. Давай я лучше у Сухановых побуду.

— Брось милая, Сухановы только знакомые. Ну а она… Она твоя тётка, тем более долго это не продлится, тут не о чем волноваться. — Отец нахмурил брови, словно вспоминая о чем-то. — А вот твои неосторожные слова о том, что умеешь летать как птицы, меня тревожат.

Агата покривилась от его назидательного тона, ничего не ответила, взяла книгу и уставилась в старые желтые страницы. С щеки её упала одинокая слезинка, и отец не услышал даже, а почувствовал, как ударилась она о бумагу.

— Агата, что бы ты ни делала, помни, люди не летают.

Он уже повернулся, затворяя дверь, когда услышал её:

— Они просто не хотят пробовать, папа.

Отец вдруг понял, ему нечего ответить. Его железная взрослая логика разбилась вдребезги о непосредственность детского ответа. И самое главное: возможно, она не так уж и не права, особенно, помня про её мать. Возможно…

Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Худое, осунувшееся за последнее время лицо, черные круги под глазами, губы натянутой нитью. Только бы продержаться. Внутри кольнуло раскаленной иглой, и отец, поморщившись, торопливо прикрыл за собой дверь. Уже выйдя в коридор, он скривился от очередного спазма, потер грудь и, дождавшись, когда пройдут цветные круги перед глазами, направился к себе.

Отец давно ушел, а Агата долго ещё сидела, свернувшись калачиком в своём старом кресле, укутанная тёплым мохнатым пледом.

Пришёл момент, ведомый только ей, и она посмотрела на чашку чая.

Вода в ней, успевшая порядком остыть, заволновалась мелкой рябью, слабой вначале, но потом все сильнее и сильнее. Наконец вода забурлила, достигнув точки кипения. Агата вздохнула, точь в точь как отец и снова открыла роман Сэлинджера.

Время читать.

 

2. МАТЬ. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Лето девяносто девятого выдалось жарким. Именно с него, того самого, горячего, светлого, безумно счастливого и такого далекого уже теперь лета, все и началось.

Она стояла прямо на берегу реки, закрыв глаза, раскинув в стороны руки, обратив лицо к солнцу и тёплому ветру. Ее наряд — лёгкий, воздушный сарафанчик, сандалии да старомодная косынка, каких не носят уже лет тридцать. Но, несмотря на это, казалось, нет никого прекраснее в целом мире и без неё река остановит свои воды, а солнце перестанет освещать землю.

— Девушка!

Она не ответила. Лишь еле заметно дрогнули веки с огромными пушистыми ресницами.

— Сильно извиняюсь, я тут человек новый, города не знаю, может, покажете мне его?

Она приоткрыла глаза, наискось, с прищуром, глянула на подошедшего. Парень лет двадцати пяти или чуть постарше. Крепкий, с добрым, курносым лицом и короткой стрижкой, какую любят всякие там спортсмены да вояки. Улыбается во все зубы, уверенно, открыто. Смелый, явно не отсюда, к ней тут не всякий подойдёт.

— А чего тут показывать. Тут речка, там улицы, на холме церковь, за ней площадь и памятник Ильичу. Вот и весь город.

Тон у неё был нарочито серьёзный и неприступный, мол, отстань, топай себе туда за холм, подальше от греха. Только вот на парня он никак не подействовал.

— Я обожаю памятники Ильичу. Сил нет, как люблю смотреть на них. Покажите.

Она повернулась к парню, неожиданно прыснула со смеху, прикрыв чувственный рот ладошкой, и смерила собеседника внимательным, немного насмешливым взором. Парень же увидел, что глаза её разного цвета, правый чёрный, а левый – иссине-голубой. Словно в душу смотрят, насквозь, как рентген, выворачивают наружу, растворяя в себе. А моргнет, хлопнет своими ресницами пушистыми, и ничего, все по-прежнему, обычная, молодая, смешливая девчонка.

— Ну пойдемте, — неожиданно легко согласилась она. — Только с вас мороженое за экскурсию.

— Девушка, вы не поверите, но легко, хоть два мороженых.

— Два не надо, а вот шоколадное с орешками в самый раз. — И вновь смешинка, прикрытая ладошкой. — Пошли, раз смелый такой!

Казалось, в городе больше деревьев, чем людей. Путь парня и девушки пролегал по улицам, скорее похожим на парковые аллеи, воздух в которых напитался ароматом цветов и тополиным пухом. Шли они молча, девчонка только улыбалась чему-то своему, да задорно поглядывала на спутника. Ему же и говорить ничего не хотелось, на душе и так было удивительно легко и свободно.

— Вот памятник, — она махнула рукой в сторону каменного исполина.

Площадь тоже пуста ранним субботним утром. Лишь пара машин недалеко от Вечного огня, да летнее кафе на несколько столиков.

— Уговор есть уговор, с меня мороженое, — сказал молодой человек и кивнул на кафе.

— А как зовут вас, прекрасный принц?

— С утра пока еще Олегом был.

— Вот как? Ветреный вы, Олег, почти каждое утро новое имя. А я уже двадцать лет как Агата.

И рассмеялась на всю площадь, так заразительно, что он сам не удержался, заулыбавшись вместе с ней.

— Там нет шоколадного мороженого, только пиво и шашлыки, — сказала Агата. — Но я знаю, где есть. Пошли.

И продолжая смеяться, словно в танце закружилась вокруг себя. Ткань сарафанчика вскинул ветер, обнажая длинные, загорелые ноги.

Город, ещё час назад для Олега такой чужой и незнакомый, стал вдруг родным и близким, словно прожил он тут тысячу лет.

 

Полный текст здесь.

История подвиги: Петрозаводск изначальный