Чтобы не слушать

«Ты не хочешь слушать, и потому говоришь. Постоянно говоришь. Пишешь. Выкладываешь слова в интернет». В новой подборке Дарьи Лебедевой в литературном проекте «Абзац» читайте свободные стихи.

Лебедева Дарья. Фото из личного архива автора

Лебедева Дарья. Фото из личного архива автора

Годы

Былое
россыпью камешков драгоценных – в воду, концов не сыскать.
Кого я
Вспомню случайно – так гладь воды трогает ивы прядь.
Жаркий весенний город, проспект и солнце печет лицо
Той, что не позвонит никогда, не напишет уже письмецо.

И где-то
Каждый из нас проживает жизнь, отдельную от других.
Ответы
Приходят все реже, и голос в трубке – словно удар под дых.
Но были – не помнишь? – о чем тут помнить – были у нас деньки –
Такие светлые, как с картинки,
Как вишенки, яблочки, апельсинки –
Случайны, сладки, легки.

Не страшно
Оставить в прошлом одно, другое, счастливую эту пыльцу.
Шабаш. Но
Живешь в тени прошедших минут – тени скользят по лицу.
И только что смеялись и пели, перебегали шоссе,
Но сколько лет прошло сквозь редут,
И страшно знать, что они идут
И однажды уходят все.

Женя

у нее голубые глаза
не как чистое небо
не как цветы незабудки
скорее, как прозрачная вода
на дне чашки.

она говорит: живи,
дыши солнцем и травами
в этом душном городе.
она говорит: живи,
рисуй на снегу следы,
ищи в морозном воздухе
лето.

она говорит: живи.
а сама умирает.

но мы еще не знаем об этом.
мы болтаем с ней ни о чем
обо всем
о музыке, о здоровье.

она говорит: люблю,
чтобы музыка была веселой
играла в мажоре
вела за руку вдаль,
а здоровье не очень.

нам интереснее о музыке –
у всех здоровье не очень.
а потом она умирает.

и вот мы –
с нашими бедками,
вкусом хлеба,
стуком сердца,
музыкой в плеере.

и вот она –
с ямочками на щеках,
звонким голосом,
любовью путешествовать,
старым зеленым свитером,
золотой мантрой Ом,
ненарисованными картинами,
несбывшимися планами,
нерассказанными воспоминаниями.

***

Вспомни – еще недавно Осирис был младенцем у матери на руках,
А теперь закат – он уже старик и скоро умрет, сколько раз такое бывало.
Его разрубят на восемнадцать частей, и взойдет луна,
И останется только верить, что утром он снова родится.
И Египет тоже вот-вот перестанет существовать –
Похоже, это его последнее из множества тысячелетий.

На троне опять чужаки, в моде у женщин короткие стрижки.
Удивительно – мода меняется даже в нашей жаркой стране.
Бог Луны, говорят, обернувшись ибисом, съел лягушку –
То была Маат, и бог мудрости, вышло так, истину съел
И переварил. Это мудро, конечно, в такие безумные времена.
Пусть сидит у него внутри, он ее никому не откроет.

Сколько было построено – храмов, дворцов, пирамид.
Весь этот шик и блеск консервирует лица богов, сидящих на троне.
Но были и звуки флейты, и мокрого запах белья, и глоток воды
После тяжкого дня, и объятия, все это тоже, конечно, было.
И это важнее груды камней и сокровищ, но когда мы уйдем
Останутся только они – саркофаги и лица богов, постаревшие стены гробниц.

Нил влечет свои воды и тысячи лет спустя, и так же восходит солнце.
В моде у женщин – ислам, а мужчины воюют брат против брата.
Мы смотрим из столь далекого прошлого, что все это кажется сном.
Священный ибис опять съел лягушку, звено в пищевой цепочке.
Древний Египет остался лишь в пыльных книгах, и это тоже нормально.
Лишь пирамиды торчат, словно зубы, которые так и не вырвало время
Этой земле.

***

одинокие люди
садятся в автобус
или в вагон метро
обращаются к кому-то невидимому
ведут длинные разговоры

у этой женщины
кто-то умер
очень-очень давно
но ей снова хочется потрогать
маленький шрамик под бровью
она рассказывает об этом ему
почти до кольцевой

у того старика всю жизнь
лет с тринадцати
только и был этот
несуществующий друг
и никого другого
мальчиком водили по врачам
взрослым лежал в больнице
но так больше и не нашел
с кем поговорить

мужчина везет с дачи
ведро ароматных яблок
жене – она любила яблоки
раньше они собирали их вместе
она стоит рядом и улыбается
дома он положит под ее портрет
два самых красивых

метро переполнено
в автобусах давка
столько призраков
ездят зайцем

***

хочу правды так сильно
как хочется иногда в холода
до зубной боли, до озноба –
черного шоколада

тоскую по откровенности кожей –
как зимой по теплому ветру
обнимающему голые плечи
тоскую до страшной усталости
неподъемной, опутывающей
по рукам и ногам

пытаюсь выйти на разговор
а в разговоре нащупать течение –
холодный, бьющий из-под земли
источник честности
говорят, ледяная вода подземных ключей
так опасна, коварна и беспощадна
что можно утонуть
но лучше утонуть, захлебнуться правдой
чем и дальше барахтаться
в этой теплой гнилой водице
цветущей и жизнерадостной
лживой, лживой насквозь
и оттого безопасной.

***

Ты говоришь, чтобы не слушать. Многоголосый, цветной, гудящий – тебя окружает мир, незнакомый, полный необъяснимых вещей. Ты не спешишь знакомиться и искать объяснений – вместо этого ты говоришь, чтобы не слушать, что мир говорит тебе. Ты говоришь обо всем, такой рассудительный, уверенный в себе, критикуешь и смеешься надо всем, что долетает до твоих ушей. Но что долетает до тебя? Лишь эхо того, что мир пытается сказать. Ты не хочешь слушать, и потому говоришь. Постоянно говоришь. Пишешь. Выкладываешь слова в интернет. Печатаешь их в журналах. Твои слова становятся все красивее, складнее, умнее. За их постоянным бормотанием ты все хуже слышишь мир. А он уже кричит – как кричит тот, кого не слышат, но кто хочет быть услышанным. Мир пытается до тебя докричаться, но ты не можешь остановить слова. Не можешь остановиться, замолчать и в тишине услышать наконец – вот он, мир. Такой красивый, многоголосый, цветной и шумный – вокруг тебя.

***

Он не болит, он никак о себе не напомнит, пока на него не взглянешь – маленький шрам.
Но если вдруг посмотрел случайно, увидел – забудь о покое.
Он заставит всё вспомнить, покинуть полный солнца и пустоты секретный ашрам,
спрятанный в сердце тайник, открытый лишь теплым и безмятежным ветрам,
но закрытый для всей той боли, даже самой ничтожной, что когда-то случалась с тобою.

Этот маленький шрам – будто ящик Пандоры. Стоит лишь приоткрыть – и адьё.
Вырываются семь жестоких ветров обезумевшей памяти.
Сносят стены и крыши, обнажают обиды и страхи, выплескивают бельё –
всё, о чем так давно забылось, казалось, давно поросло травой и стало быльём,
всё, что так неуместно теперь, в сегодняшнем светлом, безоблачном камеди.

Только тронь его взглядом, этот маленький шрам, и обрушится под тобой
казавшаяся в высшей степени твердой и безупречной опора
быта – расписного, расписанного по часам, хоть созданного из какого не вспомнишь сора.
Он лишен и вкуса, и цвета, и только маленький шрам – незаметный, призрачно-голубой,
доносит из прошлой жизни запах страданий, счастья, морского прибоя, соснового бора.

Только взглянешь на маленький шрам – и покою конец, и тянет в дорогу:
отдаться на волю ветра, который срывает с насиженных мест и уносит на волю скитальцев,
семьянина Верлена бросает в объятья Рембо и уводит в бессонную пьяную ночь от родного порога,
и никак не поймешь, что из этого правильнее и ближе, мечешься между дьяволом или богом.
И всегда возвращаешься с новыми шрамами, и годами на них не глядишь, и, обжигаясь, дуешь на слабые пальцы.

Абзац